Темновая адаптация
- Сборник
- Девчачий конкурс (2026)
Публикуемый ниже документ представляет собой фрагменты дневниковых записей неизвестного лица, предположительно проживавшего в 1915 году в Царском Селе, пригороде Петрограда, известном прежде всего как место летней резиденции российских императоров. В настоящее время Царское Село под именем Пушкин входит в состав Пушкинского района Санкт-Петербурга. По данным путеводителя 1910 года издания, перед Первой Мировой войной в Царском Селе проживало около 30 тысяч человек; установить, кому из них могли принадлежать нижеследующие записи, не представляется возможным.
Следует отметить, что некоторые детали вызывают сомнения в подлинности документа. Текст приведён к современным орфографическим нормам, однако сохранена используемая автором датировка по юлианскому календарю.
***
1 янв. 1915
Сегодня меня залило кровью буквально с головы до ног.
Оперировали аневризму, артерия перервалась, и тугая струйка брызнула мне прямо в лицо. Черемисов, конечно, тут же оттолкнул меня и зажал артерию, наркоз прекратили, начали искусственное дыхание — а я стою как ошалелая, и с передника капает на пол.
Умывалась чуть не с полчаса, но всё равно до сих пор будто что-то липкое на коже. Уж после двух месяцев должна бы быть ко всему привычная.
Он умер, конечно. А я даже не вспомню, как его звали.
Потом шла домой — над Царским Селом чёткие, несчётные звёзды, и Млечный Путь как дымка. Луна в перламутровом ореоле, безразличная и спокойная. Знает, что до неё-то войне далеко!
Впрочем, как сказал какой-то англичанин, "я бы и планеты аннексировал".
Ох, не так собиралась я начинать в новом году дневник!
<...>
4 янв.
Письмо от Саши! Пишет, что на немецкое Рождество было подобие перемирия: огонь перестал, а кое-где австрийцы как будто даже оставили на нейтральной полосе шнапса и сигарет в подарок нашим.
Наутро, конечно, опять принялись палить.
А в газетах о сотнях разрушенных в Польше костёлах. Вот тебе и Рождество.
И у меня праздник был тоскливый, даже на службе не была. Забегали Лида и Нюта, всё пытались меня растормошить, потом умчались на каток. Фрося напекла блинов, всё жаловалась, как трудно достать сахар. А я вспоминала, как в прошлом году на новый год гурьбой ходили на лыжах в Травниковом, там, где просека. Мы с Сашей отстали, я всё пыталась его обогнать, потеряла лыжу, он меня подхватил, прижал к себе, начал лихорадочно целовать — и тут с еловой лапы на нас просыпалась, как конфетти, охапка снега.
(То есть уже в позапрошлом году. Быстро же пролетели полгода войны!)
<...>
14 янв.
У графини Фульд "благотворительный музыкальный вечер в поддержку сербов".
Такая тоска берёт! В лазарете и то легче, ей-Богу. Сильно помогут сербам патриотические опусы Глинки да нескончаемые речи, что ли?
Ещё и Бетховена с Моцартом больше не играют. Они-то чем провинились?
Но графиню стоило увидеть. Корпулентая как индюшка, седые волосы с пробором так гладко зачёсаны, что кажутся жёсткими, как каска, голос резкий и скрипучий. Всегда затянута в громадное платье чёрной шерсти, ходит, опираясь на массивную трость с набалдашником в виде пёсьей головы. Уже скоро два десятка лет как пережила мужа; говорят, была в незапамятные времена фрейлиной вдовствующей императрицы. Будто бы знается с масонами и мартинистами.
Представляю, как посмеялся бы над ней Саша!
<...>
27 янв.
Господи! Саша ранен.
Вскрываю письмо — а там незнакомый, размашистый почерк, с хвостатыми ерами. "При произведении пехотной атаки..."
И ведь ни черта по существу! Два листа исписал некто полковой писарь Куницын, а что случилось, непонятно, одни любезности.
Сколько-то таких писем посылает он каждый день?
Хожу сама не своя. За ужином накричала ни с того ни с сего на Фросю, ночь не спала, еле дошла до лазарета. То и дело бьёт дрожь, даже склянку с эфиром расколотила. Черемисов был в ярости. Рвёт и мечет, а я его слушаю как из-под воды.
<...>
20 фев.
Сколько уже Саша здесь? Две, три недели?
Нюте удалось наконец вызвать из города Киприанова, будто бы светило офтальмологической науки и т. п. Киприанов оказался совсем старик, щуплый, в пенсне. Он едва к Саше притронулся, повторил всё то же: полная потеря зрения, вызванная травматическим поражением значительной части зрительной хиазмы.
И что же, спрашиваю, ничего не поделать?
— Ну, чудес исключать нельзя, — ответил он и отвернулся, как будто уже был где-то далеко.
Саша и слова ему не сказал. Так и лежал, неподвижный и жёлтый как восковая кукла.
<...>
25 фев.
Саша сегодня плакал во сне. Растолкала, пытаюсь дознаться, что такое, а он сразу смолк и отвернулся.
Боже, как страшно! Я раньше представляла ребёнка, который у нас будет, как я буду с ним возиться — а теперь так же кормлю, одеваю и вывожу во двор Сашу. Неужели так теперь будет всегда?
Всё строчу обращения да обиваю пороги. Комитет о раненых, кажется, готов платить пенсию.
Когда я в лазарете, с Сашей остаются Фрося или Лидина экономка, а иногда и сама Лида. Как отблагодарить их за это?
Без всей суеты давно бы с ума сошла.
<...>
3 мар.
Сашиного отца так и не отпустили с фронта. Зато объявился сколько-то-юродный брат, премерзкий тип с отвислыми усами. Всё хорохорился, плоско шутил и настаивал, что Сашу нужно непременно перевезти в Травниково, "на вольный воздух". Я не уступала, а он не хотел уезжать ни с чем, и в конце концов спор выродился в натужную светскую беседу. Сижу у Сашиной постели, чуть не плачу — и обсуждаю сухой закон да дело Мясоедова! Комедия.
Слава Богу, что Сашина мама не дожила до этого дня!
А своим маме и папе вчера послала в Вологду короткую открытку. Чем они мне помогут?
<...>
9 мар.
Раньше ведь я и не замечала, какое это чудо: видеть. Даже не пейзажи, не людей, а совершенные мелочи. Вот сегодня по пути в лазарет начала вдруг читать номера на фонарях. Даже туда-сюда прошлась по улице, чтобы ни один не пропустить.
Или вот на крышке канализационного люка: "Завод Новь в Боровичах". Маленькие надписи окружают нас.
Только что мне теперь всё это?
<...>
14 мар.
Дали отпуск в лазарете. Черемисов смотрел как на дерьмо. Не выдержала, дескать, курсистка. Откуда ж ему знать, что когда чищу инструмент, единственная мысль — полоснуть скальпелем по венам на руках.
Останавливает только то, что Саша тогда останется совсем один.
<...>
21 мар.
Пришла домой, а Фрося рыдает в передней. Сразу испугалась, что что-то с Сашей, кинулась в комнату. Нет, всё в порядке, только Фросин плач его разбудил.
Возвращаюсь — она трясущейся рукой суёт мне письмо. У неё, оказывается, на Кавказе убили сына.
Обнимаю, утешаю чем могу, а сама думаю: счастливая! не будешь мучиться так, как я!
Всё-таки каким эгоистом делает человека любовь!
<...>
28 мар.
Снова в лазарете.
Уже и забыла, как они могут кричать. У одного нужно было отнимать ногу. Всё держался молодцом, а как пришло время начинать наркоз, заревел как младенец: "Ой, доктор, хоть убей, только ногу оставь!"
Может, и правда лучше бы убивать?
<...>
2 апр.
Боже, до сих пор стыдно!
Сидела за чаем в столовой лазарета, когда вошла незнакомая мне сестра. Вся болтовня тут же стихла. Кто-то благоговейно шепнул: "Александра Фёдоровна"!
Императрица. Ну конечно — сколько в газетах фотографий, как она трудится сестрой в своём дворцовом лазарете. Всё никак не наиграется в близость к народу. Теперь вот заглянула к нам.
Императрица с довольной миной огляделась — и направилась прямиком ко мне. Я чуть не поперхнулась, а она как ни в чём не бывало уселась напротив.
У неё, оказывается, и правда лёгкий акцент. Чётко произносит каждый слог, и "з" выговаривает как что-то вроде "зж":
— Ну, милочка, рассказживайте, как Ваши дела!
Я прямо вскипела. У меня, знаете ли, первый за много часов отдых! И самое противное: обыкновенная дамочка совершенно непримечательной наружности — а я всё равно невольно подобралась и потупила глаза, как на контрольной в гимназии.
Хотела ответить что-то идиотически-бодрое и потягивать чай дальше, а вместо этого вдруг залепетала:
"Ваше Величество, не сочтите за дерзость. Дело в том, что Саша, мой муж... Может быть, Ваше Величество могли бы поспособствовать..."
И т. д. и т. п.
Величество слушало да сочувственно кивало. Даже, кажется, прослезилось.
— Ах, милочка, обязжательно зжаймусь!
Всё врёт, ясное дело. Куда ей заниматься каким-то поручиком. Но и я хороша — никогда так не лебезила! Совсем нервы расстроились.
<...>
13 апр.
Передо мной лист вержированной бумаги.
Лист мне сегодня вручил с озадаченным видом Черемисов. На листе — две фразы ажурным почерком:
Будьте дома в ночь на восемнадцатое. Никому ни слова.
Вместо подписи вензель: переплетённые А и фита.
Не знаю, что и думать!
<...>
18 апр.
Сидела до двенадцати одетая, безостановочно косясь на часы. Саша, к счастью, задремал, Фросю я заблаговременно отослала. Секунда в секунду в полночь скользнули в окно и промахнули по комнате два луча белесого света. Выскочила на крыльцо — и точно: перед нашим палисадником остановился чёрный Rolls-Royce с ярко горящими во тьме фарами.
Из шофёрской дверцы навстречу мне выбрался... Я протёрла глаза. Нет, в самом деле выбрался негр в красном с искрой фраке, как у Чичикова. Было дико смотреть, как он, чёрно-красный в чёрной ночи, шёл ко мне через наш маленький садик.
— Ведите Александра, — сказал он без всякого акцента.
Саша покорно оделся, безропотно дал вывести себя на улицу. Пожалуй, он даже и не понял, что рядом есть кто-то кроме меня.
Негр открыл передо мной заднюю дверцу. Я заглянула внутрь и отшатнулась: на сиденье громоздилась бесформенная фигура, тут же стремительно повернувшаяся ко мне.
— Нет-нет, пусть Саша едет посередине, — проскрипела фигура знакомым голосом.
Графиня Фульд, кажется, ещё раздалась с тех пор, как я её видела зимой на благотворительном вечере. Необъятная юбка расстилалась по всему сиденью, трость с навершием в виде собачьей головы покоилась на коленях.
Вместе с негром я помогла Саше влезть в автомобиль, причём графине пришлось суматошно подбирать полы юбки. Потом втиснулась следом. Негр захлопнул за мной дверцу, вернулся на шофёрское место, и в полном молчании мы тронулись.
Знакомые улицы, тихие и тёмные, скользили мимо. Сначала я испугалась, что мы едем прямо в Александровский дворец, но негр свернул на Среднюю и остановился возле дома графини. Мотор затих, фары погасли.
Кое-как все мы выбрались наружу. Я двинулась было к крыльцу вслед за ведущим Сашу негром и графиней, но графиня жестом остановила меня.
— Ждите здесь. И никому ни слова! — процедила она и погрозила мне пальцем.
Я хотела спорить, но дверь дома раскрылась, и на крыльцо вышел рослый человек в чём-то вроде серой мужицкой поддёвки. Я увидела длинные прилизанные волосы, клубящуюся русую бороду, вгляделась в его худощавое лицо, — и узнала не раз мелькавший в газетах облик.
Распутин!
Я обмерла. Распутин только взглянул на меня своими глубоко посаженными, пристальными глазами, глазами репинского Ивана Грозного, чуть поклонился ковылявшей вверх по ступеням графине и снова скрылся внутри. Графиня проследовала за ним, потом негр ввёл Сашу, и дверь звонко захлопнулась.
Было ли на самом деле то, что я видела дальше? Уже долго слонялась я взад-вперёд перед крыльцом графини, когда плотно зашторенные окна второго этажа засветились слабым, быстро мерцающим светом. Одновременно где-то в глубине дома горловой, невозможно низкий, почти звериный голос затянул монотонный напев, от которого в моих жилах застыла кровь. Дальше вступил редкой красоты голос очень молодой женщины, выводя будто бы латинские куплеты, по шторам хороводом заплясали не вполне человеческие тени... А город вокруг точно вымер, и ни звезды не проглядывало в пасмурном небе. Только чуть отражало мерцание стекло автомобиля, черневшего рядом, как пустой панцирь какого-то гигантского насекомого.
Не помню, сколько это продолжалось и сколько простояла я замерев под окнами. Под утро дверь резко распахнулась, и на крыльцо вывалился взмокший негр, волоча бесчувственного Сашу как мешок муки. Без единого слова негр отвёз нас домой и даже дотащил Сашу прямо до постели, как ни старалась я не пускать его в дом.
Давно рассвело, а Саша так и не очнулся. Голова кругом, в горле пересохло.
19 апр.
До сих пор не верю.
Саша проспал почти тридцать часов, едва дыша и совсем не двигаясь. Я дремала в кресле у его постели, когда он тихо позвал меня.
Я сразу проснулась. Саша поморгал, медленно повернул голову, впервые за много дней встретил мой взгляд и устало проговорил:
— Ну и зачем ты так остриглась?
И ведь первым порывом было обидеться! Я даже поморщилась, машинально оправила причёску — и только потом на миг замерла, вскрикнула и бросилась его обнимать.
20 апр.
Лазарет. Как раз прибыл эшелон с фронта, и я была занята допоздна. Целый день среди гноя и личинок, руки гудят, ноги едва держат — а сил как будто хватит ещё на несколько суток непрерывного труда.
Когда я вернулась, Саша сидел у входа во флигель. Увидев меня, помахал. Думала ли я, какую острую радость буду однажды испытывать от такого простого зрелища?
<...>
30 апр.
Фрося исчезла.
Отправилась на рынок и не вернулась. Давно пора было отпустить бедняжку: последний месяц она ходила пришибленная своим горем, и все дела валились у неё из рук. Но расчёта она не просила — пожалуй, что из гордости. А теперь, видимо, из гордости же уехала не спросившись.
Но на краешке сознания мысль: может, она просто не выдержала зависти моему счастью?
Зато теперь есть повод самой готовить для Саши!
Саша уже сам выходит на прогулки. Пока что недалеко, до перекрёстка. Подолгу стоит там под переливчатой тенью кленовой листвы, подставив лицо в тёмных очках ветру.
По городу зацветает сирень.
<...>
4 мая
Снова приезжал офтальмолог Киприанов. Первый раз воочию увидела, как у человека натурально отвисла челюсть. Даже пенсне уронил. "Теоретически, конечно, возможно... Но ни разу, ни разу за всю практику..."
Насилу выпроводили. Кажется, твёрдо собрался писать о Саше научную работу. Только, подозреваю, наука тут бессильна!
<...>
9 мая
Потащила Сашу в "Тиволи". Куда ещё отправиться с чудесно прозревшим, как не в кинематограф?
Сначала давали военную хронику из Дарданелл, потом комика Линдера, а потом американскую фильму "Франкенштейн". Вроде бы глупости и папье-маше, а я всё равно завизжала, когда тварь явилась за невестой героя.
Вышли на улицу, под дневной свет, а я так и дрожу и жмусь к Саше.
— А ты, — спрашиваю, — спас бы меня от такого чудища?
— А может, — серьёзно отвечает он, — я и есть чудище!
И клацнул зубами, так что я покатилась со смеху.
<...>
17 мая
Саша сегодня заявил:
— Знаешь, кого я сегодня повстречал? Пушкина!
Я улыбаюсь, а он продолжает:
— Нет, честное слово: иду мимо Лицея, а навстречу он, кудрявый, в мундирчике александровских времён. Надо было бы заговорить, но я смешался. А когда опомнился, он уже как сквозь землю провалился.
Что ж, одна невероятная вещь с нами уже случилась. Отчего бы и Пушкину не навестить родной лицей?
<...>
26 мая.
Разминулась на Павловском шоссе с экипажем графини Фульд. Помахала ей, но она даже на меня не взглянула.
Хочется их всех расцеловать! И графиню, и Александру Фёдоровну, и даже жуткого Распутина. А приходится отчего-то хранить тайну.
<...>
5 июн.
Саша встретил меня из лазарета. Моросило, и домой шли под зонтиком. Возле плотины он неожиданно выпустил мою руку, развернулся и резко спросил:
— Погоди. Это что, немцы?
— Какие ещё немцы?
— Известно какие. Вон же, идут! Только форма странная, нигде такой не видел. У одного ещё фуражка с черепом, и на воротнике какие-то молнии...
А на набережной, кроме нас, совсем никого.
Это у него сказывается нервное потрясение, конечно. Хорошо было бы достать через лазарет лауданума.
<...>
10 июн.
Вчера Саша целый день где-то пропадал. Я уже вся извелась, когда в двенадцатом часу он наконец вернулся. Выбежала ему навстречу. Выглядел жутко: рубашка разорвана и перемазана землёй, лицо исцарапано как будто ногтями, в волосах запуталась травинка.
Смотрю на него, не в силах сказать ни слова. Наконец спрашиваю:
— Ты где был?
Он остановился, покосился на меня, не поворачивая головы.
— Искал.
— Как — искал?
— Я искал своё сокровище.
Я в страхе отступила, а он продолжил:
— Я вижу путь к нему, понимаешь? Передо мной как бы светится тропа, но чем ближе к цели, тем свет слабее, и я начинаю блуждать. А я совсем близко, чёрт подери!
С минуту мы молча стояли в саду, среди потустороннего света белой ночи. Потом Саша быстро прошёл в дом. Я долго не решалась вернуться, а когда всё же вошла, он уже мирно спал.
Наутро Саша вёл себя совсем как обычно, как будто и не было вчерашнего дня, а у меня сердце кровью обливается. Найти специалиста по душевным болезням, что ли?
<...>
30 июн.
Саша, слава Богу, последние дни спокоен. Натащил в кабинет откуда-то книг на непонятных языках и всё что-то выписывает. Иногда даже чертежи рисует.
Лучше уж так, чем бродить ночами по лесам!
<...>
7 июл.
Жара. Комары лютуют.
Катались на лодке по Большому пруду. Саша поначалу был весёлый, без устали грёб, засучив рукава.
А посреди пруда бросил вёсла, закурил, медленно провёл ладонью по поверхности тёмной воды и спросил:
— Но не может же моё сокровище быть под водой?
И посмотрел на меня, как будто ожидая ответа.
А мне стало страшно.
А потом стыдно — если даже я буду бояться моего Сашу, кто же у него останется?
<...>
23 июл.
Сдали Варшаву! А ну как проиграем войну?
И как раз заходил ротмистр Сухово, старый Сашин знакомый ещё по училищу. Подбивал Сашу опять ехать на фронт. Саша очевидно с ним скучал, отвечал коротко.
А я злилась: намекает, что Саша симулянт, что ли? Саша ведь теперь по бумагам белобилетник, даже на переосвидетельствовании его признали негодным. Нет уж, второй раз не отпущу!
<...>
3 авг.
Неутомимая Нюта вступила в какой-то комитет по делам польских беженцев и теперь заявляет, что наш с Сашей патриотический долг — разместить этих самых беженцев у себя.
Я было возмутилась, но оказалась, что она имела в виду пустующий флигель, где раньше жила Фрося.
Спросила согласия у Саши. Он, не отрываясь от своих книг, бросил "да-да, конечно". Вспомнит ли об этом, когда беженцы в самом деле явятся?
<...>
6 авг.
Лида принесла невероятный слух: будто бы убили в парке сторожа! Рассказывала с таким удовольствием, как будто наследство получила:
— Лежал у самого дворца, прямо на газоне. Крови, говорят, целая лужа натекла. А главное, главное — начисто выдраны глаза!
Я для вида поужасалась, но не поверила. В прошлый раз, помнится, Лида уверяла, что немцы изобрели аэроплан, способный летать без пилота, и что сотня таких уже летит на Петроград.
А потом меня обожгла ужасная догадка. Но я её прогнала.
<...>
13 авг.
Беженцы въехали.
Я уже подготовилась жить бок о бок с громадным и шумным семейством, но это оказалась всего лишь пара с единственным ребёнком. Отец, школьный учитель откуда-то из-под Люблина, предстал перед нами в латанной, но безупречно чистой бежевой тужурке. Назвался Эмиль Станиславович — и что-то непроизносимое после этого. Долговязая жена, похоже, по-русски не знает, только мрачно глядела на меня.
Ребёнок — настоящий ангелочек лет семи, светленький, в матроске и коротких белых брючках.
Вот бы у нас с Сашей родился такой же!
Только Саша с самого выздоровления ко мне едва притронулся…
<...>
28 авг.
На днях снялась с Сашей в ателье на Московской, а сегодня наконец получила карточки. У меня, как всегда, вышла невероятно глупая физиономия, да ещё и волосы выбились из-под шляпки. А вот Саша в полной форме получился сущий красавец.
Показала Саше — он отпрянул, как ошпаренный, вгляделся и спросил:
— Ты же тут ничего особенного не видишь?
— Не вижу. Вот разве шляпка у меня плохо сидит. А что такое?
Но Саша только махнул рукой.
<...>
6 сент.
Саша, милый, что же с тобой делается?
Сегодня не удержалась и незаметно пошла вслед за Сашей, когда он отлучился из дома. Шёл он быстро, и я почти выбилась из сил, когда мы добрались до Московского шоссе, там, где на въезде в Царское Село две каменных караулки.
Саша не таясь вошёл в узкую дверку правой караулки. Я подбежала ближе, огляделась, припала к мутному решётчатому окошку.
В караулке совсем пусто, только на окошке стоит поникшая герань. Саша, стоя в центре комнатки, беседовал с очень странным типом — рыжим толстяком в очках с короткой всклокоченной бородкой, втиснутым в пиджак невиданного фасона.
Я отстранилась, вжалась в каменную стену. Наконец услышала, как открылась дверца, увидела, как Саша удаляется прочь.
Осторожно заглянула в окошко снова — а рыжего нет. Как растворился в воздухе.
<...>
12 сен.
Проснулась затемно от каких-то доносящихся со двора поскуливаний.
Наспех оделась, вышла, а у входа во флигель целая толпа. Высокая даже среди мужчин полячка прятала лицо в ладонях, что-то бормоча на своём языке и при этом на каждой фразе глухо подвывая (она-то меня и разбудила). Ребёнок цеплялся за её юбку, растерянно вертя по сторонам головой. Статный человек в полувоенном кителе, показавшийся мне смутно знакомым, быстро писал в маленьком блокноте; у его ног стоял пухлый саквояж. Рядом топтались двое незнакомцев, а вход во флигель загораживала изнутри чья-то поразительно широкая спина.
Я подошла ближе. Человек в кителе поднял на меня глаза, нахмурился. Теперь я его узнала: это был наш судебный врач, пару раз появлявшийся в лазарете. Он хотел было что-то сказать, но тут стоявший спиной развернулся и с удивительным для своей комплекции проворством выбрался наружу, оказавшись городовым при шашке и в серо-голубой шинели, под которой вздыбалось неохватное брюхо. За ним показался ещё один знакомый мне чин: Константин Карлович, царскосельский судебный следователь, как всегда болезненно бледный и в фирменной фуражке министерства юстиции.
А за ними на полу флигеля лежало что-то распластанное, покрытое куском грубой ткани, чуть ли не рогожей, как от дождя. Меня уже начинало мутить, но я успела различить расплывшуюся по полу красную кляксу — и ещё торчавший из-под рогожи уголок бежевой тужурки Эмиля Станиславовича...
Я прикрыла ладонью рот, попятилась — и тут всё перед глазами каруселью понеслось вниз.
Жгучий запаха нашатыря, который врач сунул мне под нос, не дал мне лишиться чувств. Один из незнакомцев (понятых, конечно) неловко довёл меня до крыльца. На кухне я налила себе воды, торопливо выпила, поперхнувшись, перевела дыхание.
— Скоро уже всё закончится, — сказал Саша прямо позади меня.
Я вскрикнула, выпустила стакан. Дребезг показался мне громким, как пушечный выстрел.
Похолодевшая, я обернулась. Саша в домашнем халате стоял перед мной, заложив руки в карманы.
— Фросю тоже нашли, — спокойно продолжил он, не глядя на меня. — Там дурацкая история вышла. Какой-то гимназист заявил, что отправляется топиться в пруду из-за несчастной любви, и пропал без следа. Пруд принялись тралить, гимназиста не нашли, зато подняли то, что осталось от Фроси. А гимназист всё это время кутил в публичном доме.
Он улыбнулся одними губами.
— Но меня они не тронут, не бойся. Они знают, что я просто ищу своё сокровище. И уже почти нашёл.
Я так и стояла, как примёрзшая. Саша посмотрел под ноги, легко поддел ногой осколок стакана.
— Приберёшь сама? Или помочь?
Я, шатаясь, вышла из кухни. Закрылась в спальне, бросилась на кровать и проплакала до полудня.
<...>
18 сен.
Нет, это не душевная болезнь. Здесь нужен специалист иного рода.
20 сен.
Первый раз за год поехала в город. Саше ничего не сказала.
Поезд стоял в поле почти час — пропускали военные эшелоны. В городе вдобавок забастовки из-за думских каникул и новой мобилизации, и трамваи ходят кое-как. Выехала на рассвете, а добралась к обеду.
Выбранный мной оккультист обитает у чёрта на куличках, на самом севере Васильевского, возле Смоленского кладбища. Одиноко стоящее обшарпанное жёлтое здание, в парадной — побитая мозаика на стенах и массивная погасшая люстра.
У двери во втором этаже зато новенькая латунная табличка:
Якоб ЛИПСКИЙ
МЕДИУМ и ЭКСТРАСЕНС
Вот это имя! До войны наверняка был какой-нибудь Линдеманн.
Звонить пришлось долго, хотя о встрече условились по телефону. Наконец прощёлкали друг за другом десяток замков и щеколд, тяжёлая дверь приоткрылась и высунулась бритая, как у тифозного больного, шишковатая голова.
— А, мадам! Милости прошу!
Голос тонкий, почти женский.
Голова стремительно втянулась обратно. Я протиснулась через проём вслед за ней.
В прихожей кромешная тьма, только впереди светится прямоугольник дневного света. Вслепую пошла на него.
— Осторожно, осторожно! — донёсся откуда-то сбоку фальцет Липского. — Простите великодушно, я хотел здесь мерцающие лампы устроить для атмосферы, но пока только проводку испортил.
Наконец выбрались в приёмную. На полу распялена шкура белого медведя, но почему-то совсем маленького, скорее медвежонка. По стенам рисунки в духе Бердслея: какая-то дурнушка в хитоне с луной в одной руке и звездой в другой, чёрный козёл с ироническим выражением морды, кривоногие фавны, отплясывающие нечто подозрительно смахивающее на казачок. Рядом с массивным столом — человеческий скелет. Присмотревшись, заметила, что по меньшей мере трети костей недостаёт.
Липский (он оказался выряжен во сюртук с жабо) устроился за столом, забарабанил пальцами по поверхности.
— Ну-с?
Я, хоть и заготовила речь, совсем растерялась от обстановки вокруг. Наконец, сбивчиво заговорила о том, как мой муж в результате ранения ослеп, но после...
— Ослеп? — прервал Липский. — Мадам, а вам точно к оккультисту, а не к окулисту? Исцелениями я не занимаюсь.
И коротко хихикнул. Я вспыхнула.
— Вы, конечно, не занимаетесь. Занимаются оккультисты посильнее вашего.
Он насупился, а я уже несколько увереннее продолжила свой рассказ. Липский слушал, закинув ногу на ногу и покачивая ступнёй в атласной туфле. Имён я, кроме Сашиного, не называла.
Когда я закончила, Липский долго молчал, потирая лысину. Наконец проговорил:
— Изменение личности, убийства, вдобавок поиск каких-то сокровищ... Получается, у нас не только "Джекилл и Хайд", но ещё и "Остров сокровищ"! Даже слепой пират имеется.
Он снова хихикнул.
— Но у меня есть подозрение, что случилось. И если всё так, как я думаю, то дело серьёзное. В Германии несколько лет назад был очень похожий случай. Вам, конечно, неизвестно понятие Истинного Зрения?
Я помотала головой.
— Большинство астральных сущностей, — заговорил Липский, откинувшись в кресле и сложив ладони треугольником, — способны различать незримые для земнородных глаз образы. Скажем, след, оставленный кем-то в далёком прошлом...
— Пушкиным, например?
— Именно. В далёком прошлом — или же в далёком будущем. Или, например, видеть лей-линии, соединяющие места силы. Их как раз часто описывают как светящиеся тропы. Или видеть подлинную природу вещей, воспринимать других сверхъестественных созданий...
— Это вы о рыжем? Но ведь я его тоже видела.
— Да, но только мгновение. Не надейтесь, кстати говоря, что он вас не заметил. Я почти уверен, кто это был — и, уверяю вас, это демон очень высокого уровня.
Мне неожиданно стало смешно. Всё это было совершенной галиматьёй: понятно, что Саша давно лишился рассудка, а теперь за ним летела в пропасть и я. Типичный случай folie à deux.
Или нет? Вслух я сказала:
— Допустим. И вы хотите сказать, что утраченное человеческое зрение оказалось заменено "истинным"?
— Упрощение, но в общем-то да. Но здесь есть тонкость: Истинное Зрение нельзя создать из ничего. Его нужно отнять у обладающей им сущности. Причём сущность при этом должна оставаться в живых, поскольку без связи с телом орган зрения — назовём это так — тотчас же погибнет.
Он умолк, переменил позу, наклонился ко мне:
— Но успешно это ещё не удавалось никому! Дело в том, что ослепшая сущность будет отчаянно стараться возвратить своё зрение. Собственно, именно поэтому она и зовёт вашего Сашу к себе. И, очевидно, она где-то там, в Царском Селе, совсем рядом с вами. Сокровище и правда очень близко.
Меня передёрнуло.
— И... Что случится, когда оно... когда он её найдёт? Эта тварь отберёт зрение обратно? Саша опять будет слепой? Или она его...
Липский пожевал губами.
— Предсказать сложно. К тому же я не вполне понимаю, почему он её не нашёл до сих пор. Вы упомянули, что по мере приближения к цели Сашина тропа как будто гаснет — а должно быть наоборот. Я подозреваю, что ваши царскосельские маги каким-то образом держат слепую сущность в заточении, да ещё и сбивают Сашу с верного пути. Могу представить, как такое возможно — но зачем? Естественно, несчастный Саша очень быстро свихнулся. Чего они этим добиваются? Не ради помощи раненым же они обратились к таким страшным силам?
Мне нечего было ответить. Помолчав, я спросила:
— Но вы же спасёте Сашу?
Уже тише Липский ответил, скорее своим собственным мыслям:
— Я попытаюсь. Но в одиночку здесь никак, сущность нужно вызволить из заточения и и изгнать... И придётся, конечно, писать в Германию, а в нынешних условиях, сами понимаете... Ай, была не была.
Липский резко поднялся и прихлопнул по столу.
— К делу! Мне, пожалуй, потребуется несколько недель, но должен успеть. Однако приступить нужно прямо сейчас. Так что уходите, я с вами снесусь. О цене сговоримся постфактум.
Но быстро уйти не удалось: пришлось долго маяться у двери, пока Липский, рассыпаясь в извинениях, неспешно отпирал один замок за другим.
Вернулась на закате. Саши дома не было.
<...>
13 окт.
Дожди.
Шла вдоль решётки парка, когда кто-то тихо окликнул меня. Обернулась — из-за прутьев ограды на меня смотрел Липский. Бритая голова торчала из-под мокро блестящего капюшона дождевика, как рыбина из маслянистой бумаги.
Поманил меня пальцем.
— Кажется, надежда есть, — быстрым полушёпотом начал он, когда я приблизилась. — Но всё гораздо хуже, чем я думал. Вы знаете, где здесь статуя Медузы?
Я ошарашенно кивнула.
— Великолепно. Будьте там в ночь на восемнадцатое. Не раньше! Если я не ошибся, найдёте там и Сашу. Понятно?
Я снова кивнула. Шумно ломая ветки, Липский скрылся в кустах.
В одном он был прав — Сашу я не видела уже неделю.
<...>
18 окт.
Всё кончено.
<дата отсутствует>
Если, гуляя по парку, забрести достаточно далеко по обсаженным дубами и липами широким дорогам, то попадёшь в глухой, тенистый уголок. Исчезнут светлые просторные рощи, деревья сомкнутся, и сквозь них проглянет чёрная вода заросших прудов.
Там-то, на голом островке посреди пруда, и стояла Медуза.
Отлитая в начале позапрошлого века, она составляла пару Персею в одном из петербургских садов. Сюда её перевезли лет пятьдесят назад: по легенде, кого-то из отцов города смутил её жуткий облик.
И она вправду была страшна. Змеи на голове рвались во все стороны, как под ураганом. Правильное лицо уродовала гримаса ярости, подобной которой я не видела ни у одной другой статуи. Одну руку Медуза простёрла вперёд, нападая, другой опиралась на что-то невидимое. Тонкая складчатая накидка прикрывала её наготу. Время расписало её бронзовое тело зеленоватыми пятнами — и накидка превратилась в лохмотья, лицо как будто изъел лишай, а змеи обросли совсем настоящей чешуёй.
В ночь на восемнадцатое октября 1915 года я ждала у пруда прямо напротив Медузы.
Не было слышно ни звука. За островком, на другом берегу, высились ровным частоколом силуэты елей. Над парком неслись рваные облака, мертвенно-рыжие от огней далёкого города. Трава давно сошла, и мокрая грязь облепила мои полсапожки, пока я пробиралась к берегу.
В тишине я услышала шаги Липского за несколько минут до того, как он показался на дороге и, спотыкаясь, спустился ко мне на берег. На нём был просторный белый балахон, как будто чуть светящийся в темноте.
— Вот-вот начнётся, — шепнул он. — Чёрт его знает, как всё обернётся, так что лучше возьмите.
Он вложил мне в руку что-то тяжёлое, влажно холодное. Опустив глаза, я поняла, что сжимаю шестизарядный кольт.
— Умеете стрелять?
— Немного. “Чёрт его знает” — это следует понимать буквально?
— Право, вам лучше не… — начал Липский и вдруг воскликнул:
— Бог ты мой, вот и он!
Я обернулась — и у меня сжалось сердце. Дальше по берегу, совсем рядом с нами, стоял человек, которого я узнала бы где угодно.
Неподвижный и обнажённый, словно ещё одна статуя, Саша неотрывно смотрел на Медузу. Мне показалось, что с его появлением парк налился странным приглушённым светом — это вышла из-за облаков охристая осенняя луна.
— Пора! — выдохнул Липский.
Круто развернувшись, он заговорил изменившимся голосом, в нос и как-то нараспев. Сначала я растерялась, а потом с ужасом поняла, что он обращался к Медузе:
— Маантан, Разоритель Пустыни, здесь ли ты?
И Медуза ответила. От островка по пруду побежала кругом волна, как от брошенного камня. Когда волна хлестнула о берег, сквозь меня как будто пронёсся холодный ветер, а в голове полыхнула лиловая вспышка.
— Да! Да! — закричал Липский. — Маантан, Бич Воинов, сим освобождаю тебя от оков!
Едва заметная лиловая дымка потянулась от Медузы к нам. Одновременно вокруг начал нарастать стрекочущий гул, как будто где-то совсем близко били крыльями тысячи насекомых.
Липский воздел руки вверх, к косо висевшему бесконечно далеко над нами мраморно-жёлтому полумесяцу.
— Маантан, Владыка Распада, прими своё Истинное Зрение!
Тьму разорвал отчаянный крик. Я обернулась и увидела, как Сашу как будто повалило на четвереньки невидимой силой. Он попытался вскочить, потом забился, как в припадке. Гул становился громче, лиловые всполохи чиркали над прудом, как метеоры.
Едва соображая, что делаю, я с воплем вцепилась в балахон Липского.
— Нет! Вы же его убьёте!
Движением плеча Липский отшвырнул меня. Я поскользнулась, осела на мокрую траву.
— Не мешайтесь, — сквозь зубы проговорил Липский. — Я почти прогнал его.
И я наконец поняла.
Сашино сокровище всё это время было здесь. Он наконец нашёл его — но коснуться не мог. Демон, жаждущий получить своё Истинное Зрение назад, был заточён в статуе Медузы. Липский освободил его, вернул ему зрение — а теперь собирался навсегда изгнать тварь из нашего мира.
И навсегда оставить Сашу калекой.
Я осторожно встала, отряхнулась, медленно выставила перед собой тяжёлый револьвер, который так и сжимала.
— Второй раз не отпущу, — прошептала я и нажала на спуск.
Грохот был едва слышен сквозь ставший оглушительным гул. Липский как-то вздрогнул, шагнул вперёд — и из шеи у него напористо ударила струйка крови.
“Разрыв артерии”, — машинально отметила я.
Кровь побежала по балахону вниз, пятная траву. Липский ещё попытался не то повернуться, не то зажать рану, но запнулся, выбросил вперёд руку и навзничь рухнул в пруд, подняв сноп медленных брызг.
Я бросилась к Саше. От гула кружилась голова, страшная статуя так и смотрела со своего острова, в пруду прозрачными завитками клубилась кровь, вокруг носились фиолетовые огоньки.
Саша лежал на спине, мелко дрожа. Я в растерянности замерла, глядя на него — и вдруг сообразила, что нужно сделать.
— Маантан, — сдавленно выговорила я, — Теперь ты свободен. Останься глазами моего Саши, пожалуйста. Я дам тебе всё, чего пожелаешь.
Гул умолк.
Мир померк.
А потом мир вспыхнул обратно. Это не было пробуждением или возвращением сознания после обморока. Скорее это было похоже на перемену сцен в кинематографе: вот я в пальто и полсапожках стою на берегу пруда под луной, а вот уже лежу дезабилье в нашей постели, и дневной свет заливает комнату.
И Саша в домашнем халате сидит рядом со мной..
Он весело посмотрел на меня. Медленно приподняв руку, как-то нарочно вяло помахал мне. Мгновение я пыталась вспомнить, где и когда он уже так меня приветствовал, и наконец поняла: так было в апреле, на следующий день после его прозрения.
Я вскочила, отбросила одеяло, которым Саша меня накрыл. Никакой усталости, даже минутной, какая обычно бывает при пробуждении, я не ощущала.
— Получилось? — только и спросила я.
— Смотря чего ты хотела, — ответил он. — Но, по крайней мере, Распутин утверждает, что Истинное Зрение теперь со мной навсегда.
— Ты… виделся с Распутиным? Он тоже был на пруду?
—В другом месте. Ну как “месте”… Не суть. Знаешь, для чего Распутин, императрица, Фульд и иже с ними затеяли весь этот шабаш? Ради победы в войне. Они хотели натурально вывести снабжённых Истинным Зрением воителей! Мало нам чертей в штабе… Тем более, что сущность-владелец должна быть заточена где-то рядом. Что они, таскали бы статую по окопам?
Он неестественно усмехнулся, как будто просто с выдохом сказал “ха-ха”.
— Без тебя, кстати, меня бы сюда не втянули. Были другие претенденты, но в последний момент Александру Фёдоровну растрогала твоя история. И я стал, получается, собственным Её Высочества кроликом для опытов. Должен был наглядно показать, как ведёт себя человек с привитым Истинным Зрением. Поэтому и полиция меня не трогала — высочайшая протекция.
— И не тронет?
— Ну, теперь-то я буду осторожнее. А прошлые убийства, говорит, припишут Липскому. Чёрный маг, что-то разнюхивал вокруг императорской резиденции, ещё и бывший германский подданный… Но знаешь, что самое смешное?
— Что?
— Они так и продолжают свои опыты! Прямо доморощенные Франкенштейны. И ведь ещё два-три года — и могли бы немалого добиться. Вот только Истинное Зрение приоткрывает мне кое-какие чёрточки будущего. И, верь не верь, двух лет у них нет.
Саша покачал головой, как будто сам не верил своим словам.
— Я хотел поговорить об этом с Александрой Фёдоровной, но там весь дворец в охранных амулетах, даже мне не прорваться. Удалось зато повидаться с графиней Фульд. Всё-таки забавная дама, хоть и… напористая.
Саша запустил руку глубоко в карман халата, достал что-то небольшое сложной формы и, приподняв, показал мне.
Это был набалдашник с трости графини, грубо отломанный и весь усеянный засохшими брызгами чего-то красно-бурого. Одно ухо собачьей морды — теперь я разглядела, что это была борзая — откололось.
Не сразу я поняла, что Саша почти без заминки продолжал:
— Ты, помнится, говорила что-то про “всё, чего пожелаешь”? Графини, конечно, мне хватит надолго, ха-ха. Но следующую цель всё же лучше присмотреть заблаговременно. Я, кажется, давно не видался с твоими мамой и папой… Адрес ведь всё тот же? Вологда, Ильинская набережная, дом купца Ревшина?
Я хотела что-то ответить, но не сумела. Вместо слов и мыслей внутри была лишь непроглядная тьма — и единственным проблеском в ней был Сашин образ.
Как будто почувствовав это, Саша легко приобнял меня. В ответ я прильнула к его груди, взглянула снизу вверх на его лицо. От него странно пахло дождём, травой, гарью — но через все эти запахи сквозил резкий запах мужчины.
Тихо я спросила:
— Ты ведь больше не уйдёшь?
Саша склонился ко мне, провёл рукой по моим волосам.
— Не уйду, милая. О, мы будем жить долго и счастливо. Дольше, чем ты думаешь…
Наши губы соприкоснулись. Прежде чем поддаться сладкой истоме полностью, я успела заметить, как в глубине Сашиных глаз что-то сверкнуло ровным лиловым блеском.
Но мне было всё равно.