Двухголовый кот
- Сборник
- Девчачий конкурс (2026)
За дверями шуршало. Сигаретный дым медленно расползался по купе и таял серым туманом. Пальцы нервно барабанили по юбке.
— Раухен ист ферботен[1], — проворчало с верхней полки.
Оттуда же свисала старческая рука, сжатая в вяло-угрожающий кулак.
— Эншульдигунг зи мир битте[2], курить очень хочется.
Ответа не последовало, только рука уползла из поля зрения, и стало слышно, как ее хозяин перевернулся на другой бок, хрипло вздыхая в стену.
— Простите, либер Герр.
Желтые фонари быстро мигали за окном, освещая купе вспышками тусклого света. Душу рвало на куски. До моей станции оставалось еще три часа, очень хотелось выпить. Я попыталась усмирить беспокойные конечности. Вдох — 5 секунд, выдох — 10 секунд. Не думать, держаться. Курить снова хочется. Расстояние между фонарями — примерно полторы секунды. Может быть, в вагоне-ресторане наливают пилснер?
Я тихонько отодвинула купейную дверь, чтобы лишний раз не беспокоить немца. В коридоре горел свет, и длинный бордово-грязный ковер расползался в двух направлениях поезда. Я не знала точно, в каком направлении идти. Первый класс — в первом вагоне, наверное, там и ресторан. То есть идти надо в направлении локомотива.
Руки что-то коснулось.
— Ар ю сьорчинг фор э компани, май лав? — В дверях стоял высокий парень нордической внешности с бутылкой вина. За его спиной хихикали две девушки и, увидев меня, стали зазывать к себе. Я застыла на месте, как испуганный зверь.
— Ноу, ай...
Не успела я опомниться, как меня усадили за стол и протянули бутылку. Выпить-то мне хотелось, и компания не помешает. Я отхлебнула. Кисло. Повторила.
— Ар ю окей, бэйб? — одна из девушек взяла мою руку и заглянула мне куда-то за душу. Глаза в двух пятнах голубых теней, улыбка кошачья. Волосы светлые, как шерсть северного зверька. Красивая.
Я кивнула в ответ, и так она меня заворожила, эта кошка, что я не удержалась и поцеловала ее руку. Купе разразилось веселым гоготом, и мои попутчики вскрикнули:
— Скьоль![3]
— Куда путь держишь? — поинтересовалась вторая блондинка, умело скручивая сигарету. Она показалась мне менее симпатичной: лицо у нее было такое, будто кожа устала и начала сползать к земле. И взгляд нехороший.
— Гамбург, центральный вокзал.
— Выглядишь напряженно. Тебя там хоть ждет кто-то?
— Да. Жених.
Норвежцы переглянулись.
— Давно вместе?
— Семь лет...
— Господи... — норвежка подняла левую бровь и вздохнула в пол. — Жениться едешь, что ли?
Я быстро кивнула с какой-то неловкой, японской услужливостью, за которую мне поспешно стало стыдно.
— Счастлива? — с толикой недоверия спросила кошка.
Взгляд сам по себе уткнулся в окно, и я на секунду растеряла все свои мысли, суетливо ища ответ в темноте железнодорожных полотен.
— Нет, — заключила попутчица.
— Я не знаю, — честно призналась я.
— А хочешь знать?
— Хочу. Очень.
Поезд резко затормозил, и купе тряхнуло. Бутылка упала со стола и разлилась красным пятном.
— Что за гандон у них поездом управляет?
— Блядь, Сигрид, это наша станция!
Компания начала суетливо собираться, сопровождая все действия скандинавской руганью. Кошка вдруг остановилась, как будто вспомнив о чем-то, и наклонилась ко мне.
— Малышка, у меня для тебя есть прощальный подарок.
Она потянулась во внутренний карман куртки и вытянула оттуда небольшой металлический футляр с сигаретой внутри.
— Это счастливая папироса. Обязательно загадай желание, когда закуришь.
Норвежцы скоро удалились, и последний раз я увидела их с другой стороны окна, весело машущих мне на прощание. Поезд тронулся и покатил дальше, прорезая вечернюю темень на две ровные части.
Я повертела сигарету в руках, понюхала ее для верности и не обнаружила ничего подозрительного. Решила выкурить ее прямо сейчас, в приоткрытое окно, пока поезд не добрался до следующей станции и в купе не зашли новые пассажиры. Оставалось только придумать желание, а мне это всегда давалось тяжело. И спросила себя: а чего бы мне больше всего хотелось? Для этого пришлось заглянуть в душу и наковырять там хоть единственное желание, но совсем ничего мною не обнаруживалось. Ну ладно, а чего мне не хватает? Уверенности в себе, свободы? Ума, культурной эрудиции... Соборности духа? Не... Ясности мысли... Во!
Я подожгла спичку и поднесла ее к сигарете. Пламя охватило ее кончик, быстро погаснув в красные искорки, медленно съедающие бумагу с табаком.
— Хочу, чтобы мне все стало ясно! — прямо в голос сказала я, чтобы заклинание успешно дошло до самых высоких планов реальности.
Я курила и выдыхала за окно, и смотрела, как скоро ускользает дым по обратной стороне стекла. Скоро сигарета совсем дотлела, и я потушила ее в дорожную пепельницу, где уже покоился один пристыженный окурок.
Я выпрямилась и закрыла глаза, ища в себе новые ощущения, но ничего решительно не менялось, только азарт мой мутировал в какой-то нехороший, тревожный трепет. А секундная тишина между стуком рельс подозрительно удлинялась, и в какой-то момент я совсем не услышала стука и перепугалась, а потом все-таки поезд привычно застучал.
Мне стало страшно оставаться одной, и я опять-таки выдвинулась искать успокоения в вагон-ресторан. Узенький коридорчик уютно шатался под теплым светом боковых ламп, и я направилась по нему то ли вперед, то ли назад, придерживаясь за перила на стене.
Прошла один вагон, после — еще второй, и как только я наконец дошагала до третьего по счету вагона, внимание мое привлекло открытое купе, из которого доносились веселые разговоры и музыка с какими-то старинными, вавилонскими мотивами.
Я медленно, но уверенно пошагала дальше, повернув голову в сторону купейного ряда, чтобы как следует разглядеть контингент. В какой-то момент я все-таки дошла, внимательно всмотрелась направо, и удивление мое было почти смертельно. На полу купе лежал красный персидский ковер, а на нем сидели четыре араба в тюрбанах, передавая кальян по кругу. Я от удивления замерла с разинутым ртом перед ними.
— Баба, ну что ты встала, как джинна увидэла?
— Я не баба, а девушка...
Иранец махнул рукой и вернулся к кальяну, забулькав от удовольствия.
— Машшала, харашо идот.
Ковер вдруг вспарил в двадцати сантиметрах над полом и завертелся по часовой стрелке, закрутив кальянный дым в ровное белое кольцо.
— Ахуеть.
Ковер замер на месте, и главный перс грозно посмотрел мне в глаза.
— Дэвушка, ну что ты материшся?
— Да я...
— Ты жэ будущий мать, ай... — он снова махнул рукой, отвернувшись от меня. — Джан, закрой двэр, нэ кумарь.
Дверь послушно захлопнулась, оставив меня в ошарашенном одиночестве.
Я стекла на корточки и начала уж думать, что в сигарете был наркотик, и что скандинавы эти — суки, и что я обязательно пропущу свою остановку, и не видать мне немецкого жениха, и всё, всё в пропасть улетит из-за моей собственной неуверенности, из-за того, что я ни одного твердого решения в своей жизни принять не могу. Что я трусиха, и от трусости своей не могу как следует жить, что только пугаюсь да прячусь, и жизни боюсь, и любви боюсь. Всего на свете.
Как же мне нужен Пилснер из вагона-ресторана, как бы он меня сейчас успокоил и поставил на ноги. А что же эти арабы? Или кто они там, зороастры? Зороастры ебучие, вавилоняне проклятые, позволяют себе поднимать ковры в воздух и вообще, вообще Раухен ист ферботен!
Я злобно отворила купе. Зороастры пропали, и ковра как не бывало. На верхней полке храпел немец, скрутившись в свежий брецель.
Значит, когда я не смотрю, когда тихонько, никого не тревожа, выхожу из купе попить Пилснеру, эти немцы в брецели превращаются?
Я громко ударила кулаком по столу, но никакой реакции не последовало, совсем никакого возмущения! А вот если закурю, так начнется! А я и закурю! Только Пилснер возьму себе сначала.
Я вышла из купе и пошагала к голове поезда, грозно стуча ботинками об пол.
А вот если вагон-ресторан закрыт, или если там не наливают, и если кто-то еще посмеет мне на мозги капать, так я их...
Вдруг кто-то лизнул меня за ногу.
Я резко опустила взгляд. Под ногами был только бордовый ковер. Поезд тряхнуло, и от неожиданности я чуть было не упала, вовремя схватившись за металлический поручень.
Ковер зашевелился. По нему пробежала волна, коснувшись моих лодыжек. Я машинально попыталась пригладить ворс, как бы успокаивая его, но ковер выскользнул из-под моих ног. Я рухнула на голый пол, а он взметнулся к потолку, вытягиваясь в огромный язык, готовый попробовать меня на вкус.
Я вскочила и кинулась в направлении состава, но язык быстро отреагировал и резким движением вытянулся в мою сторону. Он обхватил мой торс, поднимая меня к нёбу. Голова стукнулась о металлический потолок поезда. Пытаясь вырваться, я суетливо зашевелилась, как пойманная рыба, размахивая ногами, отчего ковер начал сдавливать меня еще сильнее. От него пахло грязными ботинками и немытостью, а крошки, падая вниз, барабанили по полу.
На языке множество нервных окончаний, то есть если я, допустим, его укушу, то он ослабит хватку. Но как же мне кусать такую мерзость, гадость эту...
Но допустим, допустим, что я не в себе. И всё это — образы моего подсознательного, и ковер этот — совсем нематериален.
Ребра сдавило сильнее, и дышать стало совсем невмоготу.
Но если это всё же мой делирий, значит, я вполне могу укусить этот ковер, и ничего мне не будет?
Воздух был на исходе, и я со всей силы впилась в ковер зубами, морщась от отвращения. Он выплюнул меня и стал извиваться, как зверь, ударяясь об окна и купейные двери. Те дребезжали от мощных ударов, и я уж подумала, что кто-то сейчас выйдет разбираться, ну или хотя бы ворчать, и спасет меня от всего этого бреда, но ничего подобного не происходило. Я встала, выплюнула остатки крошек с пылью из своего рта и побежала прочь, оставив красного монстра корчиться от боли.
Вагон за вагоном я шла быстрым шагом, стараясь не оглядываться. Ночь совсем спустилась на землю. Время от времени из купе доносился храп, а иногда и тихие разговоры. Искать компанию мне больше не хотелось. После всего, что произошло, я мечтала только забиться в какой-нибудь угол и провести остаток пути в благословенном покое, понемногу успокаиваясь пилснером.
В конце концов (слава Богу!) я дошла до вагона-ресторана. Свет там еще горел, и за столами сидели люди, а вот бар... Бар был пуст, и пивной кран был вымыт до блеска, а витрина не подсвечена...
— Ну что за несчастье!
Я утопила лицо в руках и начала тихонько плакать. Всё сегодня было не так, во всем потерпела я неудачу... И даже напиться, да не то что напиться, просто слегка успокоить нервы мне не давали. Я ведь столько настрадалась, и никакого утешения...
— Княгиня, ну зачем же так убиваться? — ко мне обратился рыжеволосый мужчина в черном потрепанном пальто. — Ну, не наливают в баре, — продолжил он, будто это было самое невинное происшествие во всем подлунном мире. — Ну и что? Это ведь не конец света. Тем более что мы вас от этого расстройства спасем.
(Кто, мы?)
Он уступил место рядом с собой, отодвинувшись к окну.
— Пожалуйста, присаживайтесь.
Он достал из внутреннего кармана куртки бутылек и налил мне светло-розового напитка в пустой стакан.
— Хотя я вас хорошо понимаю, — сказал он, и в его голосе прозвучало столько вселенской тоски, что я чуть не заплакала снова. — Нет создания беспомощнее человека, которого оставили в трезвом уединении с самим собой, особенно в минуту отчаяния и смертельной усталости. Понимаю, как жалок человек в момент, когда не может найти утешения своему одиночеству. Как бьется душа в попытках выйти из тела, пристроиться к чужому и найти в нем уют и ответ на свою непроходимую тоску. Но ответ тот может быть лишь временным, и душа опять ищет, и забывается в череде дней, оставив муки свои на потом. А как вспомнит их опять, и пристроиться уж не к кому, так она ищет успокоения в свежем Пилснере. А как и Пилснеру не найдется, так остается душе лишь смириться да тихонечко поплакать в черноту окна. Только вот в окне, особенно обращенном в ночь, только свою искривленную тоской физиономию и находишь.
Мужчина вздохнул и немедленно выпил. Я тоже выпила.
— Так это вы: Ерофеев?
— Ну конечно! Еще бы не я!
Мы сидели за столом и глядели в окно на собственное отражение, подперев головы кулаками. То есть получалось, что смотрели мы на себя, а иногда — украдкой друг на друга.
В какой-то момент мужчина задремал и во сне нервно задергался, засопел. Я допила дурно пахнущий напиток и глянула на часы. Скоро пора было выходить, но никаких объявлений по-прежнему не звучало. Я прижалась к стеклу и закрыла ладонями свет, чтобы как следует рассмотреть, где мы. Лесополоса сменилась промзоной, а потом показались первые жилые дома. Я тихонько, чтобы не разбудить спящего, выбралась в проход и встала у дверей вагона, терпеливо ожидая остановки.
Я вспомнила, что на перроне меня должен ждать жених, что он наверняка с цветами, и что он меня как-нибудь ласково прижмет к себе и назовет Шатци. И ему прошепчу что-то на ушко, и поцелую это ушко, и будем мы стоять, обниматься, как обреченные. Ах, и все же я соскучилась, и мне радостно от того, как скоро его увижу. И не страшно мне, и тревоги отступили.
Курить только хочется.
Поезд затрещал вагонами и начал сбавлять ход. Улица стала разборчивее, показалось несколько линий полотен, светофоры и складские здания. Громкоговоритель неразборчиво прошипел, объявляя название остановки. Только я ничего не разобрала и решила уж все равно выйти и хотя бы покурить. В конце концов поезд прибыл на перрон, и к дверям приковыляла проводница в синей фуражке. И показалась она мне какой-то подозрительной, и все же она открыла двери и выпустила меня наружу.
Я вышла в промозглую ночь. Перрон был не крыт. Странно. В Гамбурге ведь крытый вокзал.
На платформе стояли люди с мягкими игрушками, подорвавшиеся со скамеек, как только первые пассажиры покинули поезд.
Двое подошли и ко мне, начав всучивать свой товар. Говорили они по-русски и предлагали ребеночку котика купить.
— Какому ребеночку?
— Ну вы же мамочка, сразу видно. Небось к ребеночку из командировки едете.
Где же все немцы-то?
Я отмахнулась и стала искать глазами название станции. Поезд зашипел и застучал составами, готовясь к отбытию.
— Деточка, а вон слоненок какой. Погляди, дешево отдам.
— Да какой нахуй слоненок?
Посередине перрона была воткнута табличка с крупными буквами: «Сухиничи».
Я встала как вкопанная. Как это возможно?
За спиной послышался свист.
До Сухиничей я бы ехала на поезде несколько дней. Уже бы солнце несколько раз поднялось и спряталось, ну я ведь точно заметила бы. Значит, сплю я, уснула в вагоне-ресторане. Или в купе уснула, и не было никаких арабов, не было норвежцев, не было языка, и мужчины в черном пальто не было.
Значит, надо проснуться. А как проснуться-то?
Я напряглась, стараясь переместиться в реальность, но ничего не выходило. Поезд тронулся и покатился дальше. По щекам полились слезы, и я глянула на поезд, и из окошка на меня смотрел человек из вагона-ресторана, поднимая стакан.
— Prost[4], — ответила я и заплакала совсем навзрыд.
— Ну что ты ревешь, деточка?
На меня глядела продавщица с кучей игрушек в руках.
— Наклюкалась и не на тот поезд села? Иль мужик не встретил?
— Не встретил, — проревела я. — Наклюкалась, — добавила.
Тетка покачала головой и выудила мягкую игрушку из-под пояса.
— Ладно, бракованного хоть тебе удам, утешу. — Она протянула мне плюшевого двухголового кота. — Не плачь, деточка.
Я взяла его, и такой он, знаете, грустный и никудышный был, что мне даже полегчало. Чуточку утешенная, я засунула кота под мышку и поплелась в сторону вокзала, чтобы спрятаться от холода. Да и идти-то больше некуда было, только на вокзал.
Интересно, как там мой немец... Ждет меня, наверное, а я все не приезжаю. Думает: куда же пропала моя Шатци? Унесли ее, наверное, ветра Северного моря куда-то за материк. Или утопилась она от счастья в одном из устьев Шпрее. А может, нашла кого-то, кто ей по национальному духу ближе... Поляка там, а то и Серба. Вот как он, наверное, думает, бедный мой немец.
Я села на вокзальную лавочку с котом в обнимку и опять заплакала — уже в третий раз. Тихие, стыдливые всхлипы расползлись по вокзалу, попрятавшись в пыльных углах.
— Занятный кот у вас, фроляйн.
Я подняла глаза на серенького дедушку с лакированными усами.
— Что вам с моего кота?
Дед по-чеширски улыбнулся и крутанул ус.
— Нравится он мне. Выкупить хочу.
Он вытащил бутылочку немецкого светлого из внутреннего кармана пальто.
— Меняю вашего кота на 0,5 свежего баварского Пилснера.
[1] Курение запрещено.
[2] Простите меня, пожалуйста.
[3] Новержский тост. Аналог русского «На здоровье».
[4] Немецкий тост.