Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

Сахаранские Сказки

Сборник
Новогодний конкурс (2024–2025)

Город в котором я живу и учусь, зовётся Сахаранском, а учебное заведение, соответственно — Сахаранским Техникумом Предпринимательства. Хорошо осознавая сомнительность получаемой корочки, я пытаюсь набраться опыта, занимаясь халтурами. На местном телевиденьи я выучился на пиратском софте фото- и видеомонтажу. Ещё стараюсь коприрайтить для папиного знакомого программиста, и тот платит мне за это какими-то игрушечными деньгами, пересылая их на Яндекс-кошелёк. Но это лишь скучная, обыденная сторона моей жизни…

Должен сразу пояснить — я волшебник. Только не смейтесь, но повелеваю я не огнём, нежитью или временем, а каракулями… дудлами. Как видите, пока преподавательница Экономики рассказывает о принципе “last in, first out”, я не столько пишу конспект сколько калякаю на полях тетради в клеточку. Из-под пера шариковой ручки выходят звёздочки, скрепки, лампочки, паутинки, снежинки, швейные лезвия, кирпичные стены, черепа… я даже не думаю о том что хотел бы нарисовать и как. Простые формы образуются сами собой в результате какого-то Броуновского движения. Должно быть все люди таким образом рисуют один и тот же набор одних и тех же предметов, извлекая их из поля коллективного бессознательного.

Я тыкаю ручкой в лампочку словно стилусом в КПК и свет в кабинете гаснет. Аудитория наполняется вздохами, охами и гоготом. Но в следующие несколько секунд я возвращаю свет. Это просто проверка — напоминаю себе время от времени, что я не сошёл с ума, а вправду могу уже как год проворачивать нечто подобное.

— Блин… может у кого-нибудь есть швейное лезвие? — внезапно спрашивает Зайцева, разглядывая свои колготки.

— Вот, держи, — я достаю лезвие прямо из страницы и протягиваю одногруппнице.

— Откуда у тебя эта хрень, Глеб? — Интересуется сосед по парте, тупо хихикая, — вены наконец-то решил себе порезать?

Я не отвечаю. Из-за “недовольного” выражения лица, рослости, худощавости, смоляных патлов и обыкновения одеваться в чёрное одногруппники всё пытаются навязаться мне кличку вроде “гот” или “эмо”. Как по мне им просто нехуй делать.

— Спасибо, Глеб, — она возвращает мне лезвие, которое вскоре растворится в воздухе.

Зайцева — хорошая, опытная девочка. В этом году она пару раз отплатила мне минетом, и это было лучиком света в тёмном царстве безумия. Но целоваться не стала — говорит “слишком личное”. Боится влюбиться в меня, глупенькая… Простите за дурную ремарку. Я излишне самоуверен и люблю сам себе делать комплименты.

Разумеется, как и все здоровые люди моего возраста я сексуально озабочен. Озабочен ли я природой своих магических способностей более, чем противоположным полом? Едва ли.

Ручка сама собой рисует пухлые губы и помаду возле темы урока “Макроэкономика”. Мне нужна интрижка, но я не верен в выборе жертвы.

Звенит звонок для учителя. На коридоре я натыкаюсь на кураторшу и идеолога. Кураторша хвалит меня за то, что моя джинсовка время от времени сменяется деловым стилем. Идеолог рассматривает меня с головы до ног и натыкается на мои чёрно-белые оксфорды.

— Это ещё что такое? — жеманно разводит руками он. — Вы после окончания учёбы собираетесь в банке работать или банк грабить? Это вы, Глеб, косите под Дона Кирлионе что ли?

От мужчины исходит мощная энергия вахтёрства. Я смотрю на него сверху вниз, но стараюсь общаться очень серьёзно, с чёткой артикуляцией. Такие взрослые ябеды любят почувствовать силушку, донимая тупыми вопросами тупых детей. Но они не знают как вести себя, когда ты разговариваешь с ними спокойно и на равных.

— Мама на ДР подарила. Она знает, что я люблю стиль двадцатых, а он со дня на день возвращается в моду.

Следующий урок — Начальная военная подготовка. Я спускаюсь на нужный этаж, в тёмный коридор, куда дорога только будущим мужчинам. Сверстники обсуждают Доту, оперируя совершенно непонятными для меня словами типа “мультикаст” или “cаша-яша”. Я стою в сторонке и играю на своём Nokia N97 в Shin Megami Tensei с помощью эмулятора SNES. Ещё одна группа смотрит отрывки из порно на крошечном экране. Вот внутрь девушки заливают бутылку шампанского, вот анальное проникновение, а вот и золотой дождь. От одного беглого взгляда меня подташнивает. Гадость. А им норм. Страшные люди. Но я тоже немного извращенец — мне подавай чувства и сюжеты.

— Чего ты ебало скрючил, Глеб? Что, не хотелось бы?

— Нет, — улыбаюсь я и отворачиваюсь.

— Лол, готический романтик ты наш. Ну а с двумя сразу хотелось бы? — не унимается знакомый из параллельной группы.

— Так уже было с двумя… — задумчиво отвечаю я и понимаю, что сказал это со слишком серьёзным лицом.

Группка студентов хлопает глазами как небоеготовые лягухи.

— В смысле? Ты гонишь?

— Да это был только петтинг, шлепки, и целовашки. Ничего взрослого, пацаны… — повторяю я ошибку.

— В смысле??

— Потом расскажу… То есть… да я просто прикалываюсь, вы что. А вы уже и уши развесили.

— В смысле, блин? Посмотрите на него! Ты что не гонишь?

Звенит звонок. Конечно, ничего я не буду рассказывать этим базарным бабкам, проходящим строевую подготовку. Пару месяцев назад взрослые поехали семьями отмечать юбилей, а меня попросили посидеть дома с двумя сёстрами. С детства их знаю. В шутку попросили “только не портить девочек”. Я не в шутку сдержал обещание. Зачем мне драма? Но у нас было натуральное притяжение. Даже незнакомая женщина в троллейбусе в тот вечер сказала, что “мы хорошо смотримся вместе”. Потом мы смотрели на DVD-плеере “Звездуны на льду”, в шутку кормили друг друга вкусняшками с рук, и как-то всё само собой получилось. Милашки потом стояли на пороге в обнимку в одних сорочках, улыбались, и приглашали заходить на чай ещё. Знать об этом всё конечно же никому не следует.

Все мои выстрелы из воздушки попадают прямо в центр мишени, закреплённой на перевёрнутом стуле в конце коридора. “Комбат” улыбается и поздравляет меня. Незаслуженные десять баллов — я рисовал до этого в тетрадке табло с дротиками прямо в яблочке. Наверняка это магия неосознанно сработала.

Перед тем пойти домой я пересекаюсь на коридоре с преподавательницей статистики. Она — отличный потенциальный сюжет.

— Вы уже подумали над моим предложением?

— Над каким предложением? — хлопает девушка здоровенными накладными ресницами.

— Ну, чтоб я у вас пожил. — напоминаю я. — Мне добираться домой целый час. Я же можно сказать почти в Слуцке живу. Из-за этого не остаётся сил ни книжку перед сном, ни на турник. Пожалуйста, пожалуйста! Много места не займу… буду жить в ванной! — “шучу” я, стараясь быть как можно более миленьким и непринуждённым.

— Шутка повторенная дважды не становится от этого в два раза смешнее, — морозит она, накручивает волосы на палец, и укоризненно тыкает меня в плечо пальчиком. — Удачных вам каникул.

— Спасибо. Вам также. Если что — всегда на связи.

Как только я отхожу на пару шагов, статистицу по рабочему вопросу ловит кураторша:

— Вы что это, наших студентиков соблазняете? — спрашивает она у учительницы полусерьёзным тоном.

— Никого я не соблазняю… — краснеет та.

Боже, товарищ куратор, к чему эти вульгарные вопросы в слух? Как вам не стыдно? Посмотрите на короткую юбку и крупную сетку колготок этого прекрасного наставника. Спрос и предложение в действии. Всё как вы учите же.

Перед самым гардеробом меня засасывает событие. Идеолог привязывается к Маше из группы Б-1.

Маша напоминает плюшевого кролика с бантиком и опущенными ушками. Она действительно носит галстук-бант, который студентке точно не по возрасту. Её пушистое блестящее русое каре смотрится как-то по-кукольному. И её так и хочется ущипнуть за аппетитную ляху в плотных колготках, прикрытую аккуратной плиссированной юбкой. Но выглядит младшекурсница столь невинно, что желание сразу же стыдливо угасает. Плохой сюжет. Потенциальная драма.

Подходя ближе, я замечаю в чём дело. У Маши на пальцах одной руки прямо под костяшками нарисованы буквы “МАША”. И идеологу это, видимо, ой как не нравится. Он даже бесцеремонно хватает её за руку и грозит пальчиком. Я ввязываюсь, сам не знаю зачем. Ладно, я знаю. Этот мужик меня бесит.

— Простите, эти каляки-маляки шариковой ручкой мы просто смеху ради сделали, для розыгрыша, — пытаюсь я сочинить что-то на ходу. — Наспор договорились так сделать с ребятами. Если и винить кого, то меня…

— Нет, это не так, — прерывает Маша и испуганно мотает головой. — Это татуировка.

— Татуировка? — у идеолога встают остатки волос.

— В моём личном деле должно быть всё написано, — безэмоционально заявляет она. — И про отца моего, и про детство трудное, и про наколку и про шрамы от бычков на руках… Уже как половина учебного года прошла. Я думала, что всё всем понятно и вопросов по этому поводу никогда не возникнет.

Идеолог чувствует себя дураком. Я тоже. Что это всё значит?

— Вы знаете, теперь я припоминаю, — врёт мужик. — Попадалось ваше дело на глаза, но совсем забыл про него. В любом случае, не стоит такое выставлять на показ, вы бы татуировку вместо того, чтобы под рукавами прятать, зашпаклевали лучше косметикой как-то. В конце концов, есть лазерное удаление татуировок… не понятно, что вас останавливает. Как же вас на работу куда-то примут? Не должна так выглядеть студентка СТП. Не-дол-жна.

Маша ничего не отвечает. Идеолог бросает на меня недовольный взгляд, не понимая чего я тут вообще стою и чего вообще хотел, потом разворачивается и уходит, даже не пожелав весёлых праздников.

— Адью, Иван Иванович — говорит она ему в спину. — Извините за недопонимание.

— С наступающим вас! — присоединяюсь я.

— Вот ведь алямс-трафуля горбатого лепит, — недовольно буркает милый кролик, потом поворачивает на меня свои янтарные глазки и уверенно говорит: — Я бы даже сказала — вафля мурзатая.

Я настолько ошарашен, что чувствую себя жертвой уже настоящего розыгрыша. Волшебнику нужен отдых. Я говорю что-то неразборчивое, получаю в гардеробе свой шарф и плащ-пальто, и направляюсь к остановке. Кролик увязывается за мной.

— Так ты меня выручить хотел что ли? — наконец спрашивает она.

— Вроде того.

— Спасибо.

— Не то что бы тебе нужна была помощь.

Проезжающие мимо машины и троллейбусы месят зимнюю кашу. Красно-белые трубы всё коптят небо. Я даже не знаю ТЭЦ ли это или какой-то наш завод по производству сахара. Мне всё равно. Снег начинает идти крупными хлопьями, прямо как я люблю. Не зря весь Бух. учёт я рисовал снежинки в тетрадке. Ещё мне нравится разглядывать разноцветные окна многоэтажек со всевозможными занавесками, а порой и вовсе лиловым свечением, будто там какой притон или парник. Я где-то слышал, что это только в наших странах окна разных квартир настолько отличаются. Наверняка пиздёж, но мне нравится думать об этом как об этакой местной экзотике. Сахаранск во всей своей брутальной красе. Надеюсь, он меня закаляет своей брутальностью, а не только медленно убивает.

Внезапно у Маши в руке появляется колода карт, а её лицо светлеет от озарения:

— Подожди ка… ты же валет перьев! — выпаливает она, протягивает мне карту, и оказывается совсем близко. — Предсказание сбылось! Я встретила тебя как раз как и когда запланировала! Мне нужна твоя помощь. По-настоящему.

И здесь меня аж оглушает — на протянутой карте персонаж будто списанный с меня, на фоне — каракули, а по углам вместо значков мастей нарисованы перья для письма, перекрещенные на баночке чернил.

— Этот розыгрыш мне не нравится, — говорю я, немного паникуя и собираюсь забраться в семнадцатый трамвай. — Какое тут стоп-слово?

— Может хочешь чего-то взамен? — игнорирует мои протесты Маша, устремляясь за мной. — Ищешь хорька?

— Нет… у меня много кошек, — отвечаю я, ведь дома у родителей действительно много кошек.

— …Или уже нашёл? — говорит Маша чуть тише и как-то смущенно, а потом кивает за окно в сторону Зайцевой и других девушек, всё ещё стоящих на остановке. — Получил эдельвейс от кого-то из этого ансамбля сосулек?

— Маша… ты специально так бесяче разговариваешь?

— Откуда ты знаешь как меня зовут?

— На тебе написано, — нахожусь я. На самом деле я знаю как зовут всех красивых девушек в хабзе. Надо представиться: — Глеб.

— Приятно познакомиться. Может, хочешь бабликша за помощь, Глеб? — она становится рядом со мной, снова так близко, что мне даже слышен её парфюм; надеюсь это потому, что троллейбус просто битком набит. — Хотя ты и так наверняка уже разжился деньжатами с помощью магии.

— Нет, не разжился.

— Почему? — она удивляется и почти падает на меня, когда троллейбус поворачивает на кольце с памятником Ленину и резко тормозит.

— Потому, что это нечестно.

Мы проезжаем мимо дворца культуры. Над входом красуется городской герб — три кубика рафинада, падающих в чашку чая.

— Так никто же не узнает, — Маша пожимает плечами. — Как вообще работает твоя магия? Как в Death Note? Ты что-то пишешь и это сбывается? Мне вот с библией ничего не стоило подзаработать, — она трясёт карточной колодой.

— Я не смотрю аниме…

— Что же ты делаешь? — кролик удивлённо хлопает глазами.

— Работаю. Читаю.

— Фентези?

— Мне больше нравится про жизнь.

— Ты кайфуешь только когда юмаешь что ли? Хм… — Маша достаёт карту из колоды. Это “десятка муравьёв”. — Эта карта говорит тебе что-то о перспективах твоего финансово-материального положения?

— Я не уверен… — разглядываю я карту и понимаю, что она напоминает мне об электронном кошельке, где я храняться мои игрушечные деньги, полученные за копирайтинг.

Вся эта словестная чехарда немного начинает утрамбовываться у меня в голове, и я понимаю, что это всё никакой не розыгрыш, а новая доза чудес в решете. И Маша эта — тот ещё персонаж, который знает мой секрет. И не только.

— Маша… ты ведьма?

— Волшебница. А ты этого был не понял? Ну теперь-то, я надеюсь, мы на одной странице?

— Чем именно нужно помочь и почему? Я, знаешь ли, парень неопытный.

— На моём отце висит проклятье. Нужно проникнуть в его внутренний дворец, духовный палац, чтобы украсть что-то, что его держит. И одного мага недостаточно для ритуала. Я попросила карты указать мне на союзника, и они привели меня к тебе. Надеюсь, ты у нас брус шпановый.

— Можно то же самое, но в двух словах?

— Гоп-стоп гаража. Нужно быть на шухере.

— Ок, погнали, — моё чувство самосохранения полностью отключается в предвкушении веселухи; я абсолютно не понимаю во что ввязываюсь, но вся эта история с магией должна наконец-то получить развитие. — Когда и где?

— Чем быстрее тем лучше. Можно прямо сейчас. Может только домой на секунду заскочу, — говорит она. И затем вдруг как специально, намного громче добавляет: — Не волнуйся, родителей нет дома!

Я чувствую на себе взгляд, да не один, поворачиваю голову и вижу как на меня таращатся мои нежно-любимые лягухи-дотеры, стоящие в трамвае чуть поодаль. Кажется, нам надо выходить и Маша тащит меня к двери за шарф. И тут я приподнимаю брови и легко улыбаюсь, как бы говоря одногруппникам “да, я такой”. Ой, пусть думают что хотят. Обзавидуйтесь, гады проклятые.

Пока мы идём по незнакомому району, у меня внутри начинает всё крутить от волнения. Я нащупываю в плечевой сумке конспекты, пытаюсь вспомнить что в них есть и как это можно использовать. Сейчас самое время, чтобы все нарисованные мишени, мускулы и счастливые подковы предали мне сил. Мысль, что я вооружён и очень опасен успокаивает. Но я всё ещё чувствую себя как студент, который анекдтоически не готов к экзамену…

Мы заходим в типовой двор из пост-хрущёвок I-447. Здесь стоят пара жестяных гаражей, один из которых станет нашей сокрой жертвой. Маша уходит “за настоящим ключём” и вскоре возвращается. Затем открывает замок гаража, но оставляет его висеть на петлях.

— Я должен признаться, — наконец раздупляюсь я.

— Ась?

— Я не в курсе всяких ритуалов о которых ты говорила. Всё, чем ограничиваются мои познания в волшебстве это мои же каракули.

— А как давно у тебя есть способности?

— Год.

— Ты стал видеть мир насквозь и после этого ничего не узнавал и никого не искал год?

— Да.

— Чем ты занимался всё это время?

— Я работал, читал, качался на тур…

— Глеб, ты не просто неопытный… — подытоживает Маша и смотрит на меня с покер-фейсом. — Ты фраер… Но библия привела меня к тебя.

Она достаёт из колоды карту на котрой нарисован ключ и засовывает её в щель дверей. С обратной стороны возникает призрачное сияние.

— Теперь твоя очередь, — Маша выглядит максимально серьёзной. — Воздействуй на дверь каким-нибудь колдучеством, пытаясь её взломать.

Я достаю из тетрадки скрепку, нарисованную рядом с замком и использую её в качестве отмычки на уже открытом, настоящем замке. Понятия не имею как взламывать замки, но это и не нужно — несколько секунд и свечение становится совсем ярким, а потом гаснет. Дверь открывается, но за ней никакой не засаленный, закопченный, узкий гараж, а дворец. Мы оказываемся в темноте подобной закулисью театра. Сначала идём по пещере с греко-римскими колоннами, потом попадаем в величественный гараж, заставленный одним и тем же шестисотым мерседесом, постепенно увядающим с годами.

Мы слышим голоса в следующей комнате за занавесом, Маша прикладывает палец к губам. Она использует для маскировки карту с пустым силуэтом, а я смешной дудл, на котором нарисован “человек-невидимка”: висящие в воздухе цилиндр, очки, бабочка, белые перчатки и тросточка.

За занавесом стоит величественный круглый стол, который будто спаяла орава фрезировщиков разного разряда по заказу средневекового монарха. За столом сидят несколько мужиков второй свежести, их лица смазаны как у фантомов из снов. У меня на руках волосы встают дыбом, но я не подаю вида. Мужики уплетают с подносов сало с бородинским хлебом, запивая из огромных гранёных стаканов с вычурными подстаканниками — прям как в поездах. В графинах вместо цветов стоят усики лука. На самом столе лежит шикарная скатерть из бесконечного количества газет. Мужчины то вздыхают, то восклицают что-то… Один вдруг спрашивает: “Вот как вы думаете, зачем у бабы ноги”? И тут же отвечает “Это чтоб хуем не промахиваться!”. Компания начинает громко хохотать. Мы пользуемся моментом, чтобы незаметно проскользнуть мимо.

Чем далее мы углубляемся в дворец, тем темнее становятся его комнаты. В одной на стене висят различные снасти, а в огромном аквариуме плавает гигантская сушёная вобла. Я беру лампочку из блокнота и зажигаю её в руке прямо как этот ваш Тесло, чтобы мы видели куда идти. Ещё в одном зале стоят воронёные латные доспехи с лопатами, швабрами и бутылками в руках.

— Сокровищница должна быть где-то поблизости, — колода карт в руках Маши раскладывается в карту здания, на которой светятся три точки, затем схлопывается назад.

Вы приходим в помещение с кучей сундоков, отделанных в виде картонных коробок и деревянных ящиков. Маша долго мечется от одного к другому, и, кажется наконец-то находит нужный.

Как только она подбирает сундук, окружающая нас темнота перестаёт быть далёкими стенами загадочного дворца и начинает сжиматься как стены ловушки.

— Атас! Гриша! Шухер! — Со страхом вскрикивает Маша и поворачивается ко мне с супер-виноватым, стыдливым женским взглядом, который требуется себя защищать. — Кажется за нами всё же следили…

У меня падает сердце — я понимаю, что весёлые волшебные приключения закончились, и пришло время получать пиздюли.

Спустя несколько секунд мы оказываемся на пустынной улице, у дверей гаража. Маша продолжает держать в руках сундучок из загадочного карманного измерения.

— Кажется всё в порядке, — неуверенно, но с оптимизмом говорю я. — Мы вроде как просто снова на улице…

— Нет, Глеб, мы ещё не до конца в настоящем мире, — рушит она надеджу.

С крыш и подвалов многоэтажек одна за другой, ощупывая стену, высовываются паукообразные конечности, а за ними — человекообразные тела, длинные и худые как жерди, по два метра ростом. Дюжина “палочников”, спускается на детскую площадку по колодцу из железобетона и я готов обоссаться. Я хватаю Машу за руку и отвожу нас в сторону детской площалки, утыканной разнообразными цветными металлическими конструкциями. Нужно попытаться убежать, или в крайнем случае не оказаться загнанным в угол.

Разноцветые окна квартир загораются и гаснут будто окружающие меня дома превратились в гигантские колонки на которых скачут столбики аудиовизуализатора. Разве что не хватает динамичной музыки. Очень скоро приходит осознание, что мы окружены и убежать не получится.

Я вытаскиваю из своей тетрадки швейное лезвие. Размером со щит. Блокирую лезвием выпад, и в следующую секунду конечности налетевших палочников начинают разлетаться в стороны. Вонь их потрохов врезается в нос и сразу исчезает, смываемая куда-то скользким ветром. Одна тварь лезет ко мне через детскую карусель, и я с силой пинаю её, посылая того на весёлый аттракцион переломов. На адреналине я лажаю и ударяю не очередное чудище, а металлические трубы на которых обычно выбивают ковры. Забавно, но когда лапы тварей прижимают меня к бетону, в голове проносится мысль о том, как же эта конструкция на самом деле называется.

Запл игральных карт, похожий на гигантские кусочки конфети, врезается в конечности палочников и те начинают шататься и падать. Я вскакиваю на ноги и продолжаю рубить. Карты как стая послушных птиц возвращаются обратно в руки Маши, образуя колоду. Затем она достаёт “Туз мечей”, делает взмах рукой и колода раскладывается в подобие ужасающего бумажного меча с которым она сразу же бросается на ближайшую тварь, оставляя на её теле зияющие порезы.

Нас собираются задавить массой с одного фронта, но я вовремя открываю нужную страницу и вызываю перед существами кирпичную стену. В сторону другого фронта я бросаю чернильную паутину, которая временно обездвиживает палочника, и Маша его тут же добивает, воспользовавшись моментом. Мы становимся спина к стене, готовые продолжать сражаться. Наши враги не готовы — они скрываются обратно в многоэтажки, утаскивая с собой убитых и раненых. И хотя делают палочники это совршенно беззвучно, я словно могу прочитать бессильное, ядовитое шипение в том как они двигаются, нехотя отступая.

Мы переводим дух и опускаем оружие. Лезвие тает в моих руках, стена рассыпается в пыль, паутина расползается на кучу паучков.

Я оглядываюсь по сторонам и понимаю, что с улицой что-то происходит. Окружение складывается и сжимается, будто реальная жизнь до этого была гигантской книгой-панорамой, и теперь невидимые руки закрывают лист. Многоэтажки налипают друга на друга, двигались подобно змейке Рубика, складываясь в массивную гору. Вечерние окна домов с их цветными занавесками и тусклыми лампочками в пыльных плафонах собираются в крутящийся калейдоскоп, словно кусочки сложенного пазла, с которым наигрались и собрались положить в коробку. В следующее мгновение я осознаю, что на меня из темноты смотрят два глаза с радужками всех цветов радуги и зрачками из тех окон, хозяева которых уже давно легли спать…

Парковые деревья, клёны, серебристые тополи и плакучие ивы стали волосами исполинского лица. Асфальт, галька, тротуар и уличная грязь стали кожей с семидесятилетними морщинами-трещинами. Брови из городских скамеек нахмурились.

Шелест мусора и молодых листьев превратился в буквы «ш» и «с». Скрип досок, трение камней, кирпичей и плит собрались в кричащие гласные и согласные. Наконец звуки окружения сложились в сиплый старый голос, один единственный, хорошо различимый, но звучащий отовсюду сразу:

— Кто нарушил мой покой?!

— Что это такое? — пытаюсь выговорить я, хотя мои почти не двигаются.

— Кто я? — переспрашивает голова, услышав мой почти немой вопрос. — По моим венам течёт твоё дерьмо, а по артериям – вода из-под крана, которой ты умываешься, которую пьёшь.

— Это Сахаранск, Глеб, — Я чувствую как по телу Маши пробегает дрожь, которая обычно бывает при лихорадке.

— Вы бессмертные что ли, детишки? Думали, что можете несанционированно вторгнуться в мои чертоги между мирами? Вот так просто копаться во времени, пространстве, тайнах, давно растворившихся в серости? Какова наглость…

— Это я его подговорила, — громко произносит Маша. — Если и винить кого, то меня… Я знала, что он полный профан во всём этом и не знает на что соглашается.

Я цокаю и поджимаю губы. Плохой сюжет.

— О… — задумчиво произносит город. — И как оно, стоило того?

Гигантское лицо ждёт. Маша ставит волшебный сундучок на землю, открывает его. И достаёт плюшевого кролика, разве что без бантика, а также старую, пожелтевшую записку, написанную печатными буквами. Она читает и слёзы падают на кролика. Её личико размазывается, будто кто-то решил стереть кисточкой акварель. Она плотно сжимает челюсти, чтобы не расклеиться окончательно. Тот случай, когда девушка плачет не по хуйне и не чтобы манипулировать, а на самом деле. Мне больно на это смотреть.

— Он сам себя проклял, глупышка, — говорит Сахаранск. — А это то что твой папа хотел тебе подарить до того как несправедливая судьба унизила и исковеркала его до неузнаваемости, сведя с ума. И твоими подарками стали бычки, наколки, и умение играть в азартные игры. Он так и никогда не осмелился подарить подарок с которым опоздал на пять лет. Оградился от жизни в своём гараже потому, что со временем ему стало стыдно показывать нос из темноты. А ты небось думала, что это работа чёрного мага? Стихия? Легионы недоброжелателей, которых он навыигрывал за жизнь?

Город протягивает руку и там где на коньчике его пальца должен быть ноготь я вижу могильные плиты, изгороди и кресты.

— И ради вот этого ты рисковала своей и чужой жизнью сегодня вечером, — смеётся великан.

Маша проходит на палец города, а я неуверенно бреду за ней, не чувствуя своего тела, будто какой-то шарик на верёвочке. Она оставляет кролика, которого только что получила у старого креста с потрескавшейся синей краской и отвалившейся табличкой.

— Спи спокойно, папа. Я выросла хорошим кроликом.

Я оглядываюсь по сторонам. Стена многоэтажек уходит неопределённо высоко вверх, где горит полная луна, и бесконечно далеко вниз, где невидно ничего кроме тьмы. Вавилонская башня из панелек.

— Это так смешно, что я даже не буду наказываться вас ещё больше, — говорит Схаранск. — Считайте, что раз остались живы, то прошли экзамен…

Мы сидим на кочелях на обычной улице Космонавтов, обычного города Сахаранска. Мимо пролитает почерневшая листва и разбросанный мусор. Маша прижимается к моему плечу, сжимает рукав своими крохотными пальчиками, будто бездомный котёнок, которого ты только что подобрал на улице. Моя голова гудит будто пчелиный улей, которому дали команду успокоить местную сказочную принцессу, но пчёлки умеют только делать фото- и видеомонтаж. Я перебираю в голове “заклинания” из блокнота, которые могут помочь моей ситуации, но ничего не приходит в голову потому, что ситуация полная хуйня. Это что-то из разряда, когда у друга умирает родной человек… и что ты вообще можешь ему сказать, кроме дежурного “соболезную”? В голову лезет разная чушь. Отец как-то говорил мне, что главное дать женщине выговориться — это её лечит лучше любых врачей. А ещё я как-то слышал, что “гнев полезнее отчаянья”. Наверное, от знакомого психолога. Или из Терминатора-3. Не знаю что делать…

— Смотри какое звёздное небо, — говорю я и прячу блокнот. — Прям как в августе.

Она смотрит вверх впервые, наверное, за последние пол часа:

— Это очевидная иллюзия, Глеб.

— Ну да, в каком-то смысле. Ведь пока свет далетает от нас от далёких звёзд, они уже, может быть, давно погасли… и всё такое.

Она смотрит на меня как на придурка. В душе я рад, что у неё сменилась эмоция.

— Почему ты вообще сидишь тут со мной? Я луну крутила, а ты как лох повёлся, и по моей вине дрался сегодня с настоящими чудовищами.

— Ну, никто не говорил, что будет легко, — я наконец высвобождаюсь из её объятий и развожу руки в сторону. — Да и моя жизнь была в большей опасности, когда на меня напали три гопаря в собственном подъезде. Это похуже чудовищ. Я смог вырубить только одного, и чудом успел добежать до своей квартиры. Должно быть иконка помогла, что на лестичной клетке стояла. У меня даже может сотрясение было…

— Ты невыносим. Ну наори ты на меня что ли. Скажи, что я сука или что-то такое…

— Какая же ты сука, Маша, — говорю я и глажу её по пушистому каре.

Гостей ждёт классический новогодний стол, сложенный из двух кухонных столов. Один из них я даже помог отцу мастерить, правда у меня с тех пор шрам на пальце. А на столе не какая-то там нарезка и конфетки с парой бутылок алкоголя как у молодых — в посуде и сервировке читается архитектура щедрого праздничного ужина. Посреди гостиной за вечер вырос целый город!

— Вот это скатерть-самобранака. — я даю маме буську. — Ты ж, мам, просто волшебница!

— Что это такое, Глеб? — спрашивает она когда я протягиваю коробочку.

— Подарочек тебе на Новый год.

— Ой, ну зачем? Тебе семнадцать, госспаде. Хорошо, что на стол помогаешь накрывать. Только свои копейки по чём зря на сетниментальщину всякую переводишь…

— Я? Я бы никогда и не подумал. Это тебе Дедушка Мороз передал.

В телевизоре еле слышно играет “Зима” в исполнении Эдуарда Хиля. За столом-городом, на журнальном столике у телевизора — частные домики в виде витой корзиночки с хлебом, а также заводские трубы сладких газированных напитков. В черте города — парки из вазочек с фруктами и овощами, спальные районы из нарезок, бизнес-центры, наполненные салатами, старый город из трёхэтажных подставок под бутерброды, напоминавших фонтаны. Разумеется, все дороги белой скатерти вели в даун-таун из стеклянных небоскрёбов крепкого алкоголя. А красная икра на бутербродах, она же как редкие экспонаты, изделия из янтаря, гобелены с пейзажами осени в исторических музеях мегаполиса!

Несмотря на то, что половина еды была разными вариантами того в каких пропорциях можно смешать сыр, яйца и майонез, во всём читалась гордость, усилие и шарм. Отечественный салат — это же не капустный лист с помидорами. Это история, сага! У него есть имя (как у хорошего меча)! В нём есть тайна, которую предстоит разгадать гостям — что же за компоненты использовала хозяйка? Жуй и перечисли их все!

Для меня самым главным, фирменным блюдом, были конечно же тосты с тёртым сыром, чесноком и майонезом под ломтиком помидорки. Пока папа вёл кухонные разгноворы про Атлантиду и инопланетян, я также позволил себе съесть пару бутербродов из багета, с маслом, укропом, копчёным магазинным лососем и лимоном.

Раздался звонок домофона, который никто не ждал. Мама встала из-за стола и взяла трубку:

— Кто там?

— Каляда прыйшла!

Мама нажала на кнопку.

Вскоре на лестничную площадку поднялась улюлюкающая компания из Волка, японского демона тэнгу, по-видимому, заменявшего Буслика, и Гая Фокса, по-видимому, заменявшего Деда.

Тэнгу заменял и Зороносца — вместо шеста он нёс селфи-палку на вершине которой висел айфон с постоянным скрин-сейвером, изображающим звезду.

Из-за стола подтянулись несколько гостей, чтобы посмотреть на представление и перешли из квартиры в общий тамбур. Колядующие захлопали в ладоши и запели.

Прыемна адчуваць,

Як конік мой бяжыць,

Як ззяе зорны снег вакол

Ды звон званчэй звініць!

Спяшаюцца усе

Усіх павіншаваць,

Ды звон збірае ўсіх сяброў

Каляды святкаваць!

Звон звініць, звон звініць,

Звон звініць званчэй!

Не знайсці ў цэлым свеце

Тых званоў грамчэй!

— А что это у вас, молодёжь, ни мешка ни умирающий козы? — поинтересовался мой папа. — Как же вас угощать и чем?

— Да ладно, нам важен сам процесс, — сказал Буслик.

— Нет, нет, вот угощайтесь, — папа протянул поднос с бутербродами, который ему передали сзади. — Может вам налить чего на дорожку?

— Калядую-калядую, капучыну чую! — выдал Дед.

Папа кивнул и отправился на кухню за кофе.

Тем временем волк, продолжая подпевать и похлопывать, бочком обошёл колядующих, гостей и просунулся глубже в квартиру. Ничего не подозревающий я собирался также выйти в тамбур, но тут волк набросился на меня и обнял:

— Ам! — Маша подняла маску на лоб.

— Привет, — улыбнулся я.

— Добрый вечер, барышня — мама взяла вернувшийся от гостей поднос. — А вы, должно быть, Маша.

— Да. Здравствуйте.

— И какая у тебя роль, Маша? — улыбнулась мама.

— Я волк, ворую девушек. Ну, в данном случае всё как бы наоборот. Я же девочка. Поэтому, получается, ворую парней. Вот сейчас своровала вашего мальчика, — она взяла меня за руку. — И собираюсь утащить его с собой в тёмный, тёмный… клуб!

Мы идём под ручку по моему родному брутальному Сахаранску. На улице гололедица, и мы не падаем только благодаря тому, что вовремя ловим друг друга. В небе взрываются феерверки. Я знаю что бедные котики на улице бояться всего этого страшного шума, но стараюсь об этом не думать и наслаждаться редким зрелищем. Завтра мы с мамой кого-нибудь из них покормим. Я стараюсь завести беседу с масками, чтобы получше узнать друг друга.

— Как ты думаешь, Глеб… — вдруг обращается ко мне Маша. — Это хорошо или плохо, что ты меня встретил?

— Это… Это волшебно.