Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

Асура

Сборник
Последний конкурс (2025)

Не по возрасту, а по часам налёта. В один прекрасный день ты просыпаешься и понимаешь, что сегодня птицы небесные и первый снег не принесли для тебя свежих отчётов. Вместо них на крышу дома твоего выпадает вольница:

- Тебе больше не нужно у нас работать, старина. Ты свободен.

Сначала ты изумлён, потом растерян. Перезваниваешь уточнить.

 - Я свободен?

Тебе объясняют - посвистом полуденных трамваев, тишиной на площадях:

- Летать ты больше не обязан, ну разве что иногда там... Для себя...

В итоге облегчённо выдыхаешь и этим выдохом припечатываешь заявление по собственному. Действительно, сколько можно жилы рвать? Пора на пенсию, пока не долетался с концами, вместе с крышей. Теперь-то типа поживёшь для себя. Расправленная душа поджимает истрепанные края, сворачивается в клубочек. В груди теплая тяжесть. Сердце, только что замершее от непонятности, снова идёт, и у нового вдоха - привкус умиротворения.

За концом следует новое начало. Ты - через дверь, надо же! - выходишь на траву у дома и обнаруживаешь, что она из-под снега торчит зелёная. Лестница - смешная штука: на ней нужно перебирать ногами. Вот и будет чем заняться - учиться скоординированно шевелить конечностями, подружиться с гравитацией земной и собственным весом.

- Я давно этого хотел, - проникновенно шепчешь дворовым сорокам.

- Мне уже по горло хватило штормовых свистоплясок, - рассказываешь монетке. Она с пониманием смотрит на тебя решкой.

Последние крупицы обязаловки стряхнуты, но пока не понимаешь: легко тебе или пусто? Не находишь себе места, из-за чего суетливо роешься в телефонной книге. Связываешься с теми, кто вышел на пенсию до тебя.

Привкус умиротворения становится всё отчётливее, сгущаясь до пофигизма. Но всё же... Странное дело! В разговорах они будто о чём-то умалчивали. Да и саму тему полёта как-то обтекало течение беседы. Неловко им, что ли? Может, врут, а сами соскучились по работе, на стенку лезут в своих заземлённых гостиных и кабинетах? Да вроде нет - ни тебя им не жаль, ни себя.

Тогда ты принимаешься докучать молодой шпане - недавно в деле, опьянены ростом скорости, едва вкусили собственного профессионализма. Какое чудо, когда всё получается! Как интересно, что получится в результате чуда! Они грохочут, как фейерверки... а тебе скучно.

Слова "Я вот уже налетался, надоело всё это, каждый раз одно и то же" застревают в горле. Пусть неофиты порхают.

Постепенно ты перестаёшь с ними общаться. Нет общих тем.

Поначалу ещё поплевывешь на большой палец, когда по утрам выходишь во двор, чтобы определить направление ветра. Пробуешь поток кончиком языка, пока не убеждаешься, что рецепторы уже мало что способны ощущать - им незачем. Так что по вечерам, вместо взятия пробы трендов карманным ритмоскопом, разваливаешься в кресле-качалке. Ветка стучит в окно, но уже не напоминает сердцебиение мотора, а так - каприз природы... Покачивания кресла - это, конечно, не то же самое, что качающий поток событий, упруго бьющий на взлёте в лицо. Но и это - жизнь. Ты задремываешь, и сон по-старчески пуст.

Судьба перестала дозваниваться до тебя голосами прохожих, чтобы отправить в рейс. Ты можешь пройти пешком от оптового рынка до центрального собора без того, чтобы спросили дорогу или каков ныне час. А ведь раньше ты небрежно подтягивал рукав, обнажая на запястье наградной пятимерный καιρόςметр, чтобы сообщить ищущему, сколько осталось счастливых моментов до ближайшего рейса на Авалон. Больше никто не отдаёт тебе и случайных посылок на доставку. Когда ты приземляется на скамейку в глубине парка, то по привычке шаришь пальцами в досках: нет ли письма, которое должен отправить твой почтовый на пока ещё неизвестный адрес? Как у получателей сверкают глаза, когда они вцепляются в нежданный пакет спасения! Пусть невозможно догадаться, какую жажду напоит доставленное авиапочтой послание в виде картинки или пластмассовой игрушки, но свят свет радужек, и ты салютовал двумя пальцами. "Положитесь на нашу службу". Но отныне дары свыше - не твоя забота, и растерянные ладони только занозу ловят. Ты всё равно ходишь на долгие прогулки, пока наконец не понимаешь, что мир научился обходиться без тебя.

Тогда ты тоже начинаешь учиться. Ты учишься обходиться без своего оборудования. Для того, чтобы пару раз в неделю сходить в супермаркет, не нужна вторая кожа спецовки и сложные навигационные приборы. Будь проще. И то сказать, опустевшему запястью явно легче, утихло воспаление в перетруженных суставах.

Больше не надо подрываться и мчать на всех парах в ночной перелёт, сминая личные планы, или вычерчивать навигационные карты оптимальных решений до утра. Не придётся даже накачивать положительные впечатления, чтобы распылить их с кукурузника.

"Смотрите, люди - он бэтмен, бэтмен", - напеваешь ты, вынося мусор, но скоро это надоедает. Птички поют явно лучше.

Ты стоишь у контейнера для пластиковых отходов и глядишь, как на город падает пепел - заваливают событийный ландшафт осадки мелких бедствий, но не тебе теперь запускать метеозонд. Нет парашюта, чтобы расправить шёлковый щит над этими жизнями. Табельное ты сдал, да и мало было бы толку отстреливать каждую неприятность поштучно - с твоим-то нынешним тремором!

Велик риск промазать.

Когда там у тебя впервые начали дрожать руки? Когда на секретном задании приземлился в лесу, полном змеиных ям и потайных тропок, отмеченных только едва заметными знаками на деревьях? Ты нашёл местных и стал жить с ними, научил их строить крылья - сначала карго-культ, а затем настоящие... Вернулся таким, что ещё тогда чуть нахрен не комиссовали, но до поры обошлось, осталась только перекошенная, костяной иглой нанесённая татуировка на предплечье. Узор из листьев датуры составляет знак "верховный шаман", в который ты во имя новой традиции вплёл знак полярной звезды - вечного союзника всех авиаторов.

Иногда эту руку колотит так, что ты не можешь удержать ею чашку.

Теперь это всё не имеет значения. Навигационные приборы, эти сложные наборы шестерней, подсветок и линз - покрываются тонким слоем небытия.

Дел нет. Теперь можно прочитать кучу книг, которые пропустил за последнюю сотню лет. Шкафы и шкафы по обе стороны низкой, длинной тумбы с проигрывателем пластинок, к ним приземистое кресло - две подушки на крестовине минимализма. В доме пусто и тихо. Ты не знаешь, что в тумбе. Ты даже не уверен, сколько здесь комнат, но смутно догадываешься, что с каждым переездом их становилось всё больше.

Непотревоженная звонками, оседает в лучах вечного солнца пыль.

Тумба оказывается от края до края заполненной виниловыми пластинками. Корявыми пальцами бережно вытаскиваешь одну за другой за другой, ищешь названия... и вдруг понимаешь, что они завернуты не в картон, а в воспоминания. Краски на обложках смешались в типографскую сажу. Они ждали встречи, пока ты порхал, они ждали тебя куда более алчно, чем ты - их. Специфика работы! Почти не бывал дома, а теперь вот разом навалилось... С этим-то пасьянсом тебе теперь жить. Черные страницы твоей истории шелестят с упрёком, всё шире и шире, пока не вздымаются гильотиной. Что бы ты ни делал для других, но для собственного покинутого дома ты – преступник.

 - Кто сомкнул уста, тому надо проделать новый рот, - заявляет орудие казни.

Одна из твоих профдеформаций - ты прям. Что толку спорить с лезвием? Потому сам склоняешь перед гильотиной виновную голову.

Время начинает течь наоборот из разрубленной гортани, вязкое, как смола Стикса. Обложки воспоминаний оседают угольными хлопьями.

Всё, что ты считал героизмом, теперь видится в обратном свете.

- Помнишь? - щёлкает гильотина. - Как ты мог?

Надежды, задушенные до синевы, застывшие в последней растерянности: "за что?". Растерянность, на которую не находилось отрезвляющего приказа. Приказы, на исполнение которых не хватало надежды.

Ты уходишь вглубь и вдоль по руслу чёрной реки.

- Помнишь?

Любовь, оставшаяся на земле, засыхает на окне без полива. Она корёжится и выгибается... А ты там, наверху - без любви...

Ты смотришь в реку и видишь бледное лицо в её зазеркалье. “Асура, Асура” - шепчет оно. Ты не помнишь, что значит это слово, но чувственность отзывается - сглатываешь и прикусываешь губу. Зазеркалье замечает это. “Гордишься собой?”

Ну и мерзость!

Поток уходит куда-то в темноту, но ты не хочешь дальше идти. Не хочешь видеть, что ещё там дальше. Садишься на камни. Шершавая серость придаёт им форму.

Вместо освещения - падающий пепел. Обугленные клочья с беловатыми краями. Мир напудрен меловой крошкой.

Мир похож на аспидную доску, на которой какая-то лживая тварь при костюме начертала мелом твоё имя, какое сама захотела, а ведь до того не было у тебя имени, не было рамок...

Камень крошится, когда ты его царапаешь. Он создан из мириадов крошечных ракушек. Звук осыпающейся извести заставляет дрожать пространство. Здесь не воздух - звук. Повторяется и повторяется, как заевшая

осыпающейся извести заставляет дрожать пространство. Здесь не воздух - звук. Повторяется и повторяется, как заевшая

оряется и повторяется, как заевшая

яется и повторяется, как заевшая

- Полноводный поток у нас тут, правда?

Частично чернота собирается в силуэт. Белесые остатки пепла оседают на его груди, создавая подобие белого воротничка и рубашки, рассеченной надвое прорезью, как галстуком.

- Уже догадался, почему вас всех комиссуют после определенного количества часов налета?

Вы молча смотрите друг на друга. У тебя на губах пенится ответ, примерно как в реке - прошедшие годы, но распаханной гортанью не особо пообщаешься. Глаза напротив блестят свинцом, как литеры печатной машинки. С тебя сыплются частицы. Напротив же - вдыхают их. Ты уменьшаешься, оно - растёт.

- Любую пластинку можно прослушать, знаешь ли, с какого захочешь момента. Надо только направить эту, эту, - оно щелкает пальцами, аудиоэффект вспыхивает и гаснет, - иглу, этот... Звукосниматель. Просто передвинь звукосниматель, куда тебе нужно, понимаешь?

С каждым словом, вылетающим из невидимого рта, частицы текут в тебя. Река приобретает полированный блеск. Место теряет незнакомость.

"Две тысячи третий", констатирует покрывающий камни лишайник. Теперь глаза, привыкшие ко мраку, различают мелкую растительность, а ещё - русло впереди. Там скалы. Блестящая смола реки уходит наверх по ним и в расщелину, где скалу словно вскрыло ударом молнии. Можно даже различить ящериц, когда они шмыгают по камням, словно маленькие разряды тока.

Ты булькаешь горлом и тычешь пальцем в сторону расщелины. Силуэт по-хозяйски поводит рукой:

- Изволь.

После чего фигура рассыпается и с первым же вдохом её суровые, едкие частицы оседают на дне твоих лёгких.

"Три, два, - отсчитывает лишайник, пока ты карабкаешься наверх, а крошечные ракушки впиваются тебе под ногти, чтобы остаться там навсегда. - Один... Ноль!"

Ты останавливаешься в ущелье, и тут же с двух пиков по бокам тебя ударяет ток.

Разряд!

Вот она, твоя финишная=стартовая прямая - самая первая в жизни взлётная полоса.

Голубая нить надежды, протянутая через асфальт от сандалей до горизонта, обозначала её. Дождь бил по крышам гаражей, смывал запах мертвечины. Барабанный бой. Метаться в облаках, не имея маршрута, заматываться в тучи и снова распускать их подолами, плащами, лентами, завихренными кудрями. Барабанный бой усилился гонгами. Шаманы вздымали к тебе руки. “Асура, Асура, нам нужен дождь”. Разряд! “Дай жизни этой мёртвой земле! Асура, Асура!” - с разорванных туч сыпался, сыпался синий бисер. Разряд!

..А налетавшись, возвращался в дом через громоотвод, и крыша твоя приветствовала тебя...

Ты снова там, но в сегодняшнем дне.

Ты стоишь на голубом асфальте, на перекрёстке событий и знаешь их все, а потому можешь отправляться на все четыре стороны. Задрав голову, смотришь сквозь падающий пепел, пока он оседает на твоём лице. Там, наверху, снова собрались тучи.

Свободен? Вот она, свобода!

Ты косишь взглядом на изрисованное, очернённое предплечье. Все четыре луча твоей звезды тяжело, но уверенно загораются голубым током.

Небо позволяет крутиться на триста шестьдесят, небо даёт тебе все пути. Неофита это страшит, как может страшить только неизвестность. Но самое ужасающее приходит с квалификацией. Став полностью собой, обретя над собой полную власть, ты становишься одновременно полностью свободен и обречён. Когда видишь все возможные пути, знаешь им цену, то уже не можешь не выбрать наилучший - ведь отныне тебе подходит исключительно он. Такова главная тайна неба - пространства с бесконечным количеством степеней свободы.

"А летать ты больше не обязан, ну разве что иногда там... Для себя..."

Как можно, живя для себя, отказаться от подъёма в небо?

Кажется, теперь ты понимаешь, о чём молчали остальные. Почему не жаловались на безделье и дезориентацию, когда ты расспрашивал их о новой жизни. Увольняя в запас - вас по сути отправили на повышение.

Высоко над тобой, за серой пеленой трещат грозовые разряды. И, поскольку рождённый летать никогда не привыкнет ползать, ты расправляешь лопатки, набираешь полные альвеолы озона...

В точке соприкосновения настоящего момента со всеми возможными будущими новорожденный дождь омывает тебе лицо. Ради чего опять? Почему?

Потому что...

Да потому что!

Последних полётов не бывает!