В темноте
- Сборник
- Конкурс сюрреализма (2022)
– Пожалуйста, выключи свет, - смущенно шепнула девушка.
Выдыхаю. Даже не пришлось играть недотрогу.
– Внешность бывает обманчива, – произношу, чтобы хоть что-нибудь произнести.
Люстра гаснет. В темноте маняще горят глазки, ярко-желтым, хищническим оттенком – и почему я раньше этого не замечал – просят, нет, требует меня в постель, с головой, прямо сейчас. Нет, дорогая, придется немного подождать.
Делаю шаг – уверенный, такой же хищнический. Второй, третий, и застываю, как в стену врезался. Театрально пожимаю плечам, глупо улыбаюсь и тихо оправдываюсь:
– В кармане забыл. Сейчас вернусь.
Глазки три раза моргают и пропадают в темноте. Резво выхожу в коридор, прикрываю дверь и полуприседом, слово домушник, бегу в прихожую. В самом уголке коридора уже мнется Илья, разутый, одетый как я, боится дальше ступить. Хватаю пальто на вешалке, шумно вожусь с ним и спрашиваю:
– Готов?
– Может, потом?
– Потом? Когда? - злюсь я. - Красивая, возбужденная в спальне ждет. Куда ты пойдешь?
– Домой, - говорит обреченно.
– Куда домой?! - я весь дернулся, и пальто с сумкой повалились на пол.
Илья надоедал и раздрожал. Не только сейчас, но и вообще. Ещё с первых классов вокруг него проявилась удивительная атмосфера, утомляющая и губительная. Стоило приблизиться – и бодрые теряли ясность мысли, всякую жизнь в мышцах; художникам изменяло вдохновение, словно кисти выпадали из рук; учителя без повода злились и ругались, даже самые добродушные, но только пока Илья сидел за первой партой, поэтому его часто неосознанно отсаживали в конец кабинета; а все девушки заражались такой ужасной тоской, что девочки забывали про всех подружек, углублялись в неокрепшие, полупустые умы, а женщины скучали и забывали о своих детях.
Илья не имел друзей. Люди, приближенные к нему, понемногу теряли в весе и настроении, ленились, часто болели слабой простудой. Редкий раз с ним здоровались на работе, приглашали на корпоративы и праздники. Даже начальство старалось не обращаться к Илье иначе, чем многочисленными электронными письмами.
-- Или сейчас ты разберешься с этим, - грозно сказал я, - или больше помощи не жди.
-- А если она не понравится?
– Понравится, она хорошенькая. Да и темноте все равно не увидишь.
С таким гадким фоном, такой плачевной аурой жениться, конечно, не просто. Стоило даже страшненькой барышне лишь приметить Илью, заговорить с ним, вдохнуть его феромоны, как всё внутри восставало против, необъяснимый ужас овладевал сознанием и ноги тянули прочь, словно спасаясь от кладбища или ходячего мертвеца.
Илья страдал. Внутренние беспокойные волны не переставали биться о крутые, непреодолимые, казалось, извечные скалы, выросшие между ним и остальным миром. Никто не знал о тяжелом душевном мучении, одиночестве Ильи. Никто, кроме меня.
-- Так хочешь или нет?
-- Хочу.
-- Тогда в чем дело?
– Просто… страшно.
Я замахнулся было ударить Илью в грудь, но вдруг из комнаты раздался ласковый голосок:
– Где ты там? Иди уже сюда.
Илья дрожал. Я схватил его за плечи, серьёзно посмотрел в глаза, голубые, слегка влажные, и бесшумно повел в глубь квартиры.
Я ощущал необъяснимую обязанность перед Ильёй. С самых ранних годов по воле судьбы мы были вместе, поблизости друг от друга, и потому все брезгливые и несправедливые чувства, окружавшие его, часто сверкали рядом, раздражали и мешали уже мне, словно аэропорт пред распахнутыми окнами. Я рос, трескался мой детский кокон, я понемногу выбирался из него – а Илья, казалось, со временем только костенел. Прошло много лет, но он до сих пор казался оторванным от жизни, совершенно к ней неподготовленным. Я хотел, искренне желал помочь.
В коридоре темень - рук своих не видно. Тихо, в такт шагам друг друга, что со стороны слышались как шаги одного, мы добрались до комнаты. Я повернулся к Илье безмолвно пожелать удачи, подбодрить, но вдруг из комнаты выбежала Саша, шмыгнула мимо, скрипнула дверью в ванной, и пропала в другом конце темноты.
– Куда она?
– Не знаю. Скажи спасибо, свет не включила, - шептались мы.
– А если заметит?
– Не заметит. Мы с тобой похожи.
– Не правда.
– Не лицом, а телом.
– Вряд ли.
– Только у тебя живот выпирает, но ты объясни, что за рубашкой не видно.
– Я боюсь, - тоскливо произнес Илья.
– Хорошо, - я ткнул его в грудь, - сейчас схожу на кухню, дам тебе выпить. Станет лучше. Будешь?
Илья промычал.
- Жди тут.
Едва ли на кухне было светлее. Я предусмотрительно задернул шторы по всей квартире, где только успел побывать. Саша смеялась, но не мешала. Открытая бутылка стояла где-то здесь, я сам недавно убирал её, но найти вдруг стало чрезвычайно тяжелой задачей. Темнота насмехалась, всё перемешивала и скрывала. Полки висели выше и ниже, чем должны, ранее тихие столешницы вдруг взвыли, стены сузились, а в ногах вдруг путались совершенно немыслимые предметы, которые, к слову, рукой нащупать совсем не получалось.
Бутылка оказалась за хлебницей. Стоило нащупать её, как позади раздались шаги - быстрые, звонкие, ловкие, а тут же вслед беспокойные и тупые. Опоздал, долго возился. Я забоялся и обрадовался одновременно - шаги стихли в комнате, прервавшись захлопнувшейся дверью.
На цыпочках, попивая из горла, подкрался подслушивать. Только ухо приставил – грохот, будто кого-то на кровать кинули. Думаю, молодец Илья, сообразил, или его сообразили… Раздались выдохи и вдохи, тяжелые, словно ныряльщик запоздало выплыл. Стоны – счастливые и ещё не совсем уверовавшие, что происходит, и оттого глубокие. Шуршание рубашки и футболки. Лязг ремня. Простыни шумят, скрипят пружины. Резкий шлеп, будто ладонь с силой оттолкнули. Вскрик негромкий, словно с зажатым ртом. Писк, отчаянный, животный, похожий на свиной. Матрас проседает. Кулак кого-то долбит несильно, но звук какой-то странный… Сумасшедшая дробь ударов по матрасу пятками, словно только ноги свободны, а все остальное тело придавили…
Заслушался и вино мимо рта брызнул, по полу стукнуло – и послышалось шевеление сбоку, будто отпрянул кто-то. Отпрянул тоже. Вгляделся и вслушался – только шум из комнаты доносится, все собой перекрывает, в темноте что-то желтое блестит. Кто здесь? Ноги задрожали. Бутылка в руке скользит. Медленно поднимаю из кармана мобильник, направляю в сторону и экран зажигаю.
Саша здесь. Жмурится от света и улыбается, даже смеется. Таращусь на нее не отрываясь, пячусь. Опять грохот из комнаты и отчетливый вскрик Ильи, тут же заглохший. Губы будто зашили, рот открыть не могу. А Саша смеется, ладонью прикрывается, чтобы сдержаться от хохота, чтобы не помешать делам в комнате.
И тогда, именно в то страшное, казалось, мгновенье, я вспомнил. Как вспышкой в голове просияло. Чудная история из детства, давно забытая и навсегда потерянная вдруг возвратилась. Часто так бывает: самые важные воспоминания туманны, пока в памяти живы и жить будут всякие глупости. А теперь я вспомнил, и больше после никогда не забыл.
Мне едва-едва стало шестнадцать лет. Я страшно скучал. К учебе не пристрастился, любил бездельничать и схватывал от учителей, но чем заняться летом не знал, и даже тихо тосковал по школе ( впрочем, тоска эта всегда исчезала тут же с приходом осени). Друзья попропадали: уехали в лагеря, на море, отправились к далеким родственникам. Даже Илья делся куда-то. Я мало спал из-за жары и всё время топтался по одним тем же местам в городе.
В памяти этот период отпечатался словно детство: темноте редко и ярко мелькали сцены, а между ними лежали чудовищных размеров темные области, пространства, заполненные почему-то несохранившимися сценами и эпизодами. Эта история как раз была такой оттуда, пока не осветилась случайным напоминанием.
Я встретил девушку. Обстоятельства нашего знакомства совершенно забылись и, видимо, уже никогда мне не откроются. Каждый день ( а иногда и по нескольку раз) мы встречались, я вел её в кафе, в торговый центр, на концерт, пляж, в гости, в тихие, вечерние парки и скверы, до позднего вечера мы не разъединялись, держались за руки и сидели в обнимку, целовались и, конечно, шептали глупости о семье, большой квартире и детях. Всё это совершенно обычно и естественно для шестнадцати лет. Более того, если вдруг наложить персонажей всех в мире любовных историй друг на друга, то выяснится, что истории не слишком-то и отличаются. И я бы не стал тосковать о потери этих воспоминаний пусть даже полностью, если бы не дальнейший странный и таинственный, даже мистический эпизод.
Жила она в получасе ходьбы, в доме на четвертом этаже в угловой квартире. Млел вечер, медленно перетекая в ночь, когда я впервые столкнулся со странностью. Родители Кати, помню, точно отсутствовали, во-первых, потому что Катя сама предупредила об этом заранее и намекнула тем самым на открывающиеся перед нами возможности, а во-вторых, их семейная машина пропала со своего места ( отец Кати всегда педантично подходил к выбору места для парковки).
Прошло уже двадцать минут, а Кати всё не было. За то время я прочитал все объявления у парадной, без интереса позаглядывал в незатшореные окна, посидел и на бордюре, на низеньком заборе, и на ступеньках к подъезду, а девушка всё не выходила. Звонить я не хотел. Вскоре я настолько отчаялся от скуки, что, взяв в руку россыпь мелких камешков, стал метать их в окно Кати. Они бойко стукали по окошку, негромко, но заметно. Я погрузился в это нелепое занятие, и отдал уже пару десятков ударов, как вдруг занавеси в окне зашевелились.
Проявился силуэт. Застыл. Я решил, что это Катя, но в вечернем сумраке ничего нельзя было разобрать, а позади фигуры горела лишь тусклая-тусклая настольная лампа для чтения. К тому же, прямо напротив окна возвышалась кривая березка, тонкая, но ветвистая, отбрасывающая тень на целый этаж. Рука инстинктивно поднялась для безмолвного приветствия. Она мгновенно подняла руку в ответ, но держала её будто боком, и в полумраке это напоминало тонкую ножку кузнечика. Я собрался крикнуть, что пора бы уже выходить, но в то же мгновение силуэт словно наклонил голову, изучая меня, а может, это движение выражало и что-то иное, и тогда же прогудел домофон, выпуская Катю. Я безумно глянул на нее, потом опять поднял взгляд на окно, в котором теперь лишь едва-едва шевелились шторы.
Катя подбежала ко мне, чмокнула в щечку и взяла за руку. Заметив мое беспокойство, она с улыбкой спросила:
– Всё в порядке?
– У тебя дома кто-то есть? – спросил я тут же в ответ.
Катя заглянула в окно.
– Ой, а я свет забыла выключить, – невинно проговорила она. – У меня только сестра дома.
– Ты не говорила.
– Десять лет ей, двоюродная. Оставили под мой контроль сегодня. А что?
– Видел её, – сказал спокойно я, – в окно мне махала.
Катя нахмурила брови.
– Я запретила в мою комнату заходить, а она ещё так кивала и сказала, что даже близко не подойдет! Наругаю потом обязательно.
– Тише, тише, – сказал, смеясь, я, – да не ругай её, все же хорошо.
– Но там мои вещи, она точно стащит что-то или испортит! Помаду, лак или даже…
И мы пошли куда-то, разговаривая, скоро забыв про сестру. Хотя через несколько часов она снова вернулась в мои мысли, и я сам захотел уже её наказать, но исключительно из-за того, что вдруг запоздало осознал невозможность прийти к Кате. Это слегка огорчало меня, но долгие поцелуи в сумерках на прощание не позволяли унывать.
В тот день я впервые столкнулся с тенью. Не просто приметил, но вступил в зрительный контакт, обоюдный, рождающий взаимный интерес и предполагающий развитие отношений. Вначале я вовсе не придал значение этому странному эпизоду, как оно обычно и случается – самые глубокие и тесные отношения зарождаются там, где их не ждешь.
Шло время. Календарь стремительно и незаметно укорачивался. Катя страшно влюбилась, не хотела выходить на улицу даже по самым мелким поводам, если поблизости не было меня, словно я стал для нее сродни башмакам или нижнему белью. Друзья возвращались в город. Новые знакомые без перерыва звали в гости, походы, поездки. Перед сном я привык долго размышлять о предстоящем дне, соображать, как бы мне успеть если не ко всем, то хотя бы к самым близким, сколько часов выделить каждому, где встречаться и куда идти, чтобы не встретить брошенных и покинутых под предлогом «неотложных дел» и думать о всех остальных глупых, молодых заботах.
Тень манила меня. Теперь каждая встреча с Катей стала одновременно и свиданием с тенью. Она дышала на стекло, что оставался большой след, стучала по нему еле различимыми ручками, ударялась лобиком и все-все время смеялась и улыбалась. Я так и не смог различить совершенно никаких черт её лица, с какого бы расстояния и угла не глядел, ни разу не услышал голоса, ведь когда сам что-то смущенно кричал, она не подавала и виду, что понимает. Поначалу я рассказывал Кате о силуэте, и она, по своим словам, серьёзно наказывала и даже чуть-чуть била сестру, но та никак не признавалась, клялась, что в комнату даже не заходит. Мне стало стыдно и я перестал, к тому же, тень всегда ловко ускользала от ревнивого взгляда Кати. И ни разу даже не намекала о введенных контрмерах. Ещё я вспоминаю то, чему раньше не придал значения – Катя иногда жаловалась на что-то, даже не могла назвать, но в ней проявился страх пред чем-то в квартире, пред кем-то прячущимся и скрывающимся. Я успокаивал её, целуя. В квартиру попасть мне вечно что-то мешало – то беспорядок, совершенно недостойный девушки, то родители не в духе и Катю едва-едва пускают саму, то гостят родственники, и от ещё одного человека внутри дом просто лопнет, и прочие непреодолимые препятствия.
Только спустя месяц я забрался к Кате. Причем именно «забрался». Дело случилось так: быстро, казалось, быстрее всех прошлых дней мелькали остатки августа; сестра уж давно возвратилась к своим, а вместе с ней из окна исчезла и тень; взрослые оставили Катю одну, отправившись за город на природу со своими друзьями пожарить мясо и выпить, а дальше переночевать в какой-то деревне, все это они предлагали и дочери, но та, рассудив, что ей доступно в период их отсутствия, решительно отказалась. Плана мы не составляли, да и говорили об этом только прозрачными и частыми намеками. Где-то я раздобыл необходимый в нашей ситуации инвентарь ( это совсем уж вылетело из головы). Мы встретились в полдень, все также наслаждались и любовались друг другом, но держались робко, темы разговоров поднимали общие и пустые, а от случайных прикосновений терялись и смущались, потому старались не допускать их. Вечером Катя неожиданно сообщила, что пойдет домой «приготовиться» и ждет меня через час. Мы разошлись даже не обнявшись.
Я успел сходить в квартиру, почистил зубы и долго осматривал себя перед зеркалом. До еды и чая дела не было. Зачем-то завел разговор с папой. Говорил о нехорошей погоде, что в подъезде темно и нет лампочки на нашем этаже, что жмут кроссовки. Папа на все кивал, а про кроссовки сказал:
– Маме скажи, пусть другие купит. Ноги у тебя быстро растут.
Я рассердился на себя, что просто теряю здесь время, и в спешке вышел на улицу. Впрочем, до встречи оставалось ещё полчаса, и в каком-то нетерпении и раздражении я бродил вокруг дома Кати, посматривая в темное окно и живо и представляя себе грядущие события.
Потемнело. Зажигались фонари. Никто не проходил, особенно не проходила Катя. Время уже настало. Я брел быстрее, почти бежал, все расширяя круг, словно искал или догонял кого-то. Вдруг остановился прямо под окном, проверил телефон, собрался позвонить – а тот, оказывается, погас из-за недостатка сил. «Всё я помнил, а главное забыл!» Поднял глаза и застыл от внезапной смелой идеи. Обернулся, посмотрел по сторонам, подбежал к углу дома и заглянул за – никто не шёл – внимательно вгляделся в полутьму стекол и лоджий, ища взгляд, и, не найдя его, почти прыгнул к березе, вцепился в ствол и полез.
Дерево качается, ветер шумит листьями. Забираюсь и мысли проносятся: «Если сейчас прям приедут они, увидят меня тут – что подумают? Какой стыд будет… Надо быстрее лезть, быстрее. Не ожидает, удивлю» – и руками выше хватаюсь, за самую крупную ветку, всем телом взлетаю. Береза скрипит, гнется, может и рухнет, но вот уже окно над головой, ещё чуть-чуть – и достаю до подоконника, распахиваю створку и громко внутрь залазию.
Тогда же и закрыл окно и шторы спустил, не помню зачем. Наверное, чтобы никто больше залезть не мог. А внутри – тьма сущая, рук своих не видно. Ни одного пятна светлого, ни рубашки какой-нибудь, покрывала, тюбика – будто здесь собрали все предметы темно-синих тонов и никаких больше. Я шаг сделал, да сразу наступил на что-то, осекся, и слышу, дверь открывается. Слышать слышу, а не вижу – такая темнота. Скрипит дверь, вдруг замирает и дальше уже уверенно отворяется, без стеснения, заходит кто-то и тут же захлопывает за собой, с силой захлопывает. Я весь сначала замер, но понял скоро, что это Катя передо мной стоит, так и подходить начал. А она внезапно в грудь бьет каким-то будто животным размахом и на кровать откидывает. Упал я на пушистое одеяло, подушки, да и расслабился, руки за голову заложил. Катя подходит, нет, подбирается, как кошка, кровать обходит и как бы обнюхивает, пол под ней скрипит, онемела совсем. От страсти. наверное. Слышу шорох какой-то нетерпеливый и тоже раздеваюсь. Скидываю футболку и шорты в сторону, а Катя к ним кидается, хватает и то ли порвать пытается, то ли карманы смотрит. «Там же телефон мой! И инвентарь ещё». Смешок вырвался, она услышала и вздрогнула вся, отпрыгнула в сторону. Думает, смеюсь над ней, что-ли? Я покрывало приподнял и по кровати похлопал, приглашая, и тут она как прыгнет!
Я думал, такое вообще невозможно – три метра в воздухе пролететь, так ещё и на кровать упасть. Видимо, она и ближе стояла, чем казалось. Села на меня, как демон, да чувствую, что тяжело мне в поясе, давит немного, но пересилил и забыл про это тут же. Кожа её светлая в темноте тонет, не видится. Зрачки голубые тоже пропали куда-то. Руками всю ощупываю, от талии до груди, а у неё кожа как чешуя. Думаю: нервничает, что-ли? Шепчу:
– Не бойся.
Так она услышала и всем телом на меня подалась, впилась в шею, целует, я млеть начал, да вдруг и до крови закусила, и останавливаться не хочет. Я ладонью её лоб отодвигаю, а он словно кривой, неправильный какой-то, заостренный весь, всю ладонь порезал. Нацепила, думаю, чушь какую-то. Она ко мне головку подняла, а грудь не может, лежит грузом на мне, словно приклеилась, и чувствую, дышать с каждой секундой все сложнее – головку подняла прямо перед лицом моим, и здесь я впервые что-то в темноте заметил: рот у нее страшно широкий, и оскалилась она, зубки белоснежные, хищные, показала два ряда треугольничков-резцов, совсем жутких, показала, голову медленно назад отвела и вся приготовилась – не знаю к чему, поцелую или укусу – как вдруг справа свет мелькнул, как факел в пещере, из-за двери показался, да и сама дверь открылась тут же.
В проеме фигурка выделилась, женская. Да это Катя же! Смотрит непонимающе, с места сдвинуться не может, а свет в прихожей тусклый-тусклый, ничего не видно и на меня не попадает. Тянет Катя ручку в сторону, выключатель ищет, я застыл, на мне тоже не шевелится. Находит Катя кнопочку – я вижу это, мне света хватает – ощупывает, включить хочет, но боится. Да и я боюсь. Решается, вот мышца её хиленькая только двинулась, как кто-то с меня будто язык выплевывает вверх, длинный, крепкий, как канат, и в люстру бьет, что все лампочки сыпятся. Катя кричит, словно в нее язык попал. Мне кричать не хватает воздуха.
Илья слегка покачивался на стуле и счастливо, блаженно улыбался. В стороне, прильнув к окну, стояла Саша и сосредоточенно разглядывала нас. Я сидел за столом. По часам уже светлело, но черные шторы, как стены пещеры, ничего не пропускали.
– Хорошо, хорошо теперь, – бормотал Илья.
Я усмехнулся.
– Что смеешься? – назидательно сказала Саша. – Сам как реагировал? В первый раз-то.
– Не помню, – признался я.
Я и правда не помнил. Все обрывалось на одном моменте – Катя входит в комнату, кричит, а дальше тьма сгущается совершенно, гнездится в ушах, скрывается за веками, так что я и сам уж как ходячая тьма. Помню, Катю ещё встречал, и лучше бы не встречал, ведь такой обоюдный и страшный стыд от одного взгляда вспыхивал. Тот район, где она жила, я обходить стороной начал.
– Идите уже отсюда.
Мы поднялись. Свет включать не стали, оделись на ощупь. Илья вышел в подъезд, а я замедлился.
– Что ещё? – раздраженно спросила Саша.
– Я в комнату зайти хочу, – сказал я неожиданно для себя.
– Зачем?
– Да так… интересно.
Она подумала с минуту, но позволила. Я вошёл. Всё тот же мрак, к тому же запах гадкий. Никого здесь не было – ни в шкафу, ни под кроватью, я проверил. Саша следила за мной из проема.
– Чего ищешь, дурной? Домового?
– Да нет, – спокойно произнес, – уже нет того, чего ищу. Убежало.
– Надолго?
Я задумался.
– Навсегда.