Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

Отражение

Сборник
Последний конкурс (2025)

Глава 1


Небо полыхало кровавыми разводами, оставленными тяжеловесными, стальными машинами, состаренными временем и отсутствием бюджетных средств на поддержание их производительности и приглядного вида. На одной из них я плыл к далёкой, загадочной земле, совершать миссию, равнодушно определённую мне правительственным аппаратом для изображения важного и великого дела. И всё же я был рад возможности туда попасть — не из религиозного интереса, а банального личного любопытства, потому что земля эта и правда являла собой занятный феномен, к тому же постоянно мне снилась.

На пассажирском лайнере, называемом в простонародье «Синичка», могло разместиться 47 пассажиров и 7 человеческих единиц персонала, но в данный момент ехало пятеро военных, два пилота, я в числе небольшой исследовательской группы и один гарсон. Гражданские давно потеряли привилегию посещать страну, в которую мы направлялись.

Через стекло иллюминатора виднелись сожжённые солнцем леса и серые, грязные города, размещающиеся в их чёрных, обугленных проплешинах. Вид внушал ужас, к которому примешалось какое-то извращённое эстетическое наслаждение, вызванное мрачным контрастом между истекающим кровью небосводом и сухой, тёмной землёй, будто бы испачканной липкой сажей.

— С каждым годом пейзаж становится всё мрачнее, не находите, Сёмин? — произнёс мой сосед, не отрывая взгляда от иллюминатора.
— Вы так говорите, будто вас это удивляет. Планета умирает.
— Да я и сам не удивляюсь, наверное… Но всё равно — каждый раз, как вижу землю с высоты, она действительно походит на больное, израненное тело. И начинает казаться, что она прерывисто и тяжело дышит. Вы понимаете, о чём я говорю, Сёмин?
— Понимаю. Вы правы.

Липин скорбно улыбнулся и продолжил пялиться в гнетущий пейзаж, и мне стало интересно, видит ли он ту же красоту, что и я, или воспринимает происходящее с тоской и страхом.

Вообще, Липин мне всегда нравился своей искренностью, и ему удавалось, без собственного ведома, смягчать мою душу. Вот для Липина земля — живая и умирающая не в метафорической, а самой телесной агонии. Липину Землю жалко, он по ней грустит. Я же смирился и наблюдаю за происходящим с некоторым восторгом, мне приятно осознавать наш конец. Суха ли моя душа? Вполне может быть, но если так, то почему мне трогательна наивность Липина? И ведь искренне, без зла и насмешки…

Я достал экспедиционный журнал и бегло прочитал заметки, которые выписал из научного журнала, посвящённого «Палестинскому вопросу»:


«Палестинская территория полностью утратила все следы растительности, демонстрируя статистически непропорциональную скорость деградации растительных покровов относительно других территорий Планеты. Анализ почвы демонстрирует следы многократного воздействия высоких температур и осадков с высокой кислотностью. Почва окрашена в концентрированный белый цвет. При ближайшем осмотре оказалось, что поверхность покрыта тонкой кристаллической плёнкой. Первоначальная версия о солевых отложениях была отвергнута, анализ проб показал присутствие органических структур. Под микроскопом обнаружены узоры, визуально напоминающие разветвлённые колонии микроорганизмов. Ландшафт изобилует круглыми кратерообразными озёрами, цвет которых варьируется от ярко-красного до тёмно-бордового цвета. Вода в озёрах густая и вязкая, анализ показывает высокое содержание оксидов железа, серной кислоты и марганца.

Отдельный интерес представляют поведенческие особенности населения Палестинской территории: за последние 20 лет большая часть индивидов перешла к языческим формам религиозных верований, а общество в целом деградировало до первобытно-общинных форм социального строя. Некоторые исследователи объясняют подобные изменения брутальными условиями жизни, однако настолько резкий переход от монотеистических верований к языческим, если и составляет статистическую норму, то лишь в небольших социальных группах. В случае же Палестины это затрагивает более 90 процентов населения, что являет собой один из многих, пока ещё необъяснимых феноменов, встречающихся лишь на этой территории. Кроме прочего, население Палестины с опаской относится к чужакам, процент случаев продуктивных контактов с местными статистически беден. Многочисленные попытки интервьюировать или просто войти в контакт с местными заканчивались агрессией или полным равнодушием с их стороны, были и случаи умышленного отравления. Основную функцию международной коммуникации выполняет небольшая группа «жрецов», однако и они без интереса относятся к чужакам. Палестинцы отвергают любые блага технологического прогресса, не используют электричество, живут словно первобытные племена. В результате продовольственного кризиса полагаются на поставки продуктов питания от дружественных стран, в обмен предоставляя разрешение на нахождение и исследования территории.

Большую часть палестинской дискуссии занимают гипотезы о возможности предотвращения климатических катастроф или хотя бы замедления их темпа с помощью исследований и новых открытий в области палестинологии. И хотя довольно весомая часть учёного мира со скепсисом относится к подобному оптимизму, человечество, в лице государственных элит, не теряет надежд на сохранение Планеты и щедро инвестирует в новые исследования. К сожалению, за последние 15 лет интенсивной исследовательской работы мы пришли к большему количеству вопросов, чем ответов. Обнаруженные аномалии и неспособность объяснить их природу заставили нас усомниться в собственных представлениях об устройстве реальности и столкнули человечество с границей его возможностей, обнажив несостоятельность воздвигнутых нами же описательных систем. Палестина стала символом надежды на спасение, но одновременно — высокой стеной, за которой мог скрываться и долгожданный оазис, и всё та же бесконечная, беспощадная пустыня. И всё же, без сомнений, если нам удастся разгадать тайну этой священной земли, человечество продвинется на новую ступень прогресса. Однако совершенно не обязательно, что эта ступень даст нам инструментарий для спасения Планеты или хотя бы приблизит нас к этой цели.»

Я снова оказался там. В бескрайней, белоснежной пустоши, протыкающей небо своими кровавыми глазницами. Ветер гонял глухой, спокойный гул, и мне показалось, что кто-то вдалеке играет на варгане, прогоняя тишину. Я подошёл к ближайшему кратеру и увидел своё лицо, отражающееся на бордовой, спокойной глади. Чем дольше я смотрел, тем чужероднее казалось мне собственное отражение, и в какой-то момент я совсем забыл, что смотрю на себя. В кровавом отблеске появился женский силуэт, и я смог разглядеть в нём обнажённую грудь. Незнакомка медленно протянула руки к моему лицу и ладонями закрыла глаза, и я оказался в тёплой, гудящей темноте.

Глава 2


— Просыпайтесь, Сёмин, приехали! — Липин тряс моё плечо и улыбался с выражением восторженного ребёнка. Не меняя лица, он кивнул на иллюминатор.

В круглом окошке виднелись серые постройки Рамаллского аэродрома, наполовину утонувшие в белоснежном грунте пустыни, поблёскивающем под солнцем. Меня немного дезориентировало настолько резкое перемещение из сновидческой в реальную Палестину, вызвав подозрения в её подлинности. Пассажиры копошились, доставая сумки и толкая их к проходу. Я лениво потянулся, взял рюкзак и поплёлся к выходу, как вдруг высокий мужчина в военной куртке окликнул меня:

— Учёный, у тебя упало что-то.

Он наклонился и достал журнал из-под моего сиденья, мельком изучил обложку и протянул его мне.

— Ты своим научным умом понять Палестину не сможешь, друг.
— А каким умом вы рекомендуете её понимать?
Военный добродушно улыбнулся и слегка наклонился ко мне, стараясь говорить тише:
— Живая она, земля эта. Она мыслит и чувствует, с ума сводит, как баба. Ты её хоть на атомы разбери — не поймёшь. Суть её невидима.

Он протянул мне руку в знак знакомства.
— Я Пётр, заходи ко мне сегодня в номер, пообщаемся. Поделюсь с тобой своими умозаключениями, будет о чём в тетрадке написать.
— Артём, приглашение принято.

Он шутливо отдал честь Липину, окликающему нас из конца салона.
— И этого бери, он парень ладный.

Я кивнул в знак согласия, положил журнал в рюкзак и направился к трапу, готовясь совершить свой первый шаг на палестинской земле с чувством, будто покоряю Луну. При выходе наружу в лицо мне ударил сухой, горячий воздух. Я спустился по ступеням и шагнул на землю, которая тотчас треснула коркой под моими ботинками. Почва весело поблёскивала на солнечном свету, создавая впечатление, будто она состоит из мелкого, драгоценного бисера. Зрелище это вызвало у меня воспоминания о январском утре, которое я имел счастье наблюдать, будучи ребёнком. Мне вспомнилось ровное, нетронутое снежное покрывало, укрывшее тропинку в школу. Морозный воздух, царапающий щёки, и иней, укрывший столбы с заборами. Последний снег выпал 20 лет назад, унеся с собой наше блаженное неведение о неутешительном будущем. Почему-то так уж сложилось: именно последний снег стал для меня символом навсегда потерянного мира.

Я пару раз мотнул головой в попытке спугнуть наплывшие сентименты и догнал свою группу, уже следовавшую ко входу в здание аэропорта. На другой стороне нас встречала загорелая девушка ближневосточной наружности с именным бейджем на груди, гласившим «Айна», и суровым, черноглазым лицом над ним. Она вписала наши имена в свой список, объяснила правила и очертила территорию, выделенную нам под исследования. Всё это она выговаривала машинально и без пауз, глотая половину звуков своим грубоватым акцентом.

— Запрещено покидать радиус выделенной вам территории, вступать в контакт с местными не воспрещается, но и не рекомендуется в связи с непредсказуемостью последних. Предписывается ознакомливаться с прогнозом погоды во избежание попадания под кислотные дожди. Прогноз обновляется и транслируется каждые два часа по нашему локальному радио. Завтра в 13:00 вас вывезут на вашу первую экспедицию в Рамаллскую пустыню, а пока проследуем к транспорту, который отвезёт вас на базу.

Бывший пассажирский состав самолёта перекочевал в бусик, и мы тронулись к месту, в котором нас собирались разместить. При выезде из аэропорта мы попали в практически безлюдный, полузаброшенный город. Один из многих, которым не повезло оказаться слишком далеко от густонаселённых центров или стать жертвой жестокой засухи. Без сомнений, из Рамаалла, и в общем из Палестины, уехала большая часть населения, желая жить в хотя бы относительной безопасности и доступе к нормальным человеческим благам. Рамаалл ещё не был полностью заброшен, однако приближался к этому в геометрической прогрессии. Или нет? Исходя из прочитанных мною отчётов, значительная часть населения отказалась от эвакуации, предпочтя остаться на родной земле, несмотря на то, что дом их буквально стал самым опасным и непредсказуемым местом на Планете. Лично мне всегда казалось, что их выбор обусловлен религиозным фанатизмом, потому что и в других частях света хватало людей, желавших попасть на эту проклятую землю в поисках Бога, ожидания последних дней или получения откровений. Сотни новейших сект и конспирологических теорий образовалось вокруг палестинского феномена в попытках предсказать день конца света, искупить грехи во благо спасения Земли или обвинить элиты в сокрытии «правды», «артефактов» и секретных бункеров. Не мудрено, что туризм во всех его формах быстро запретили во избежание тысяч нелепых смертей и прочих неприятностей.

Рамаалл же не представлял собой ничего особенного. Прямоугольные, серо-бежевые домишки с чёрными, полыми окнами. Большая часть домов смотрелась заброшенной, в некоторых же тихо копошилась жизнь, мелькая человеческими фигурами и бельевыми верёвками, растянутыми от дома к дому. Изредка по улицам слонялись люди в просторных одеждах, недоверчиво провожая нас взглядами.

Через полчаса мы прибыли к базе, представлявшей собою 20-этажное прямоугольное здание грязно-серого цвета, воткнутое в белый пустырь. Оно одиноко глядело прямо в Рамаальскую пустыню, стоя на страже города, подобно обзорной башне. На некоторых этажах были выбиты окна, а балконы представляли собой плоские бетонные блоки с железными прутьями, установленными во избежание случайных падений с высоты. Мне сразу приглянулась наша база. Несмотря на своё полуаварийное состояние, она почему-то внушала мне доверие и показалась давним другом, которого я повстречал по случайности вдалеке от дома.

Над входом красовались выцветшие буквы, образующие неизвестное мне слово на местном языке. Айна объяснила, что раньше здание было санаторием, построенным группой армянских эмигрантов 30 лет назад. Часть этажей не обслуживается электричеством и водоснабжением, однако половина в пригодном для жизни состоянии, в здании даже есть кафетерий, лаборатория, мед-пункт и обслуживающий персонал.

Мы проходили этаж за этажом, на стенах каждого из которых красовались персонажи детских мультиков или курортные пейзажи с пальмами, обезьянами и, наверное, когда-то золотистыми пляжами, цвет которых сегодня сложно было определить из-за побледневших красок. Напротив каждого лестничного пролёта был выход на общественные балконы, сквозь которые за нами тихо и медлительно наблюдала пустыня.

Вскоре нас распределили по номерам, и я оказался в светлой, просторной комнате с двумя большими окнами, обращёнными на всё те же Раммальские «пески». Здание как будто бы представляло собой паноптикум, в котором ты находишься под постоянным и внимательным наблюдением. Подозреваю, что идея такого расположения исследовательских групп должна была бы работать обратным образом, то есть пустыня становилась бы объектом наблюдения. Однако то ли из‑за разыгравшейся фантазии, то ли из‑за излишней общественной мистификации, казалось иначе. Я не мог избавиться от впечатления, будто на меня смотрят. Бывает ведь и правда такое, когда интуитивно чувствуешь, что за тобой наблюдают. Так оно и работало тут, и как только я отворачивался от окна, мне сверлил спину настойчивый, прямой взгляд, на который тотчас появлялся импульс обернуться и застать наблюдателя врасплох. Вот только никого и ничего там не было, кроме бескрайней белой равнины, сливающейся с небом на горизонте.

Глава 3

В дверь постучали. Я открыл и увидел на пороге военного из самолёта в компании Липина.
— Здравствуйте, господин учёный. Вы про моё приглашение, небось, забыли? А мы не с пустыми руками!

Пётр достал бутылку с прозрачным напитком из внутреннего кармана куртки и хитро усмехнулся.
— Будем обмывать прибытие на священную землю?
— Напиток, должно быть, не менее священный? Это водка?
— Обижаете, господин Сёмин. Это настоящий, местный самогон! — Он гордо выпрямил спину и толкнул Липина плечом, от чего тот как будто проснулся и добавил:
— Совершенно мерзкая дрянь, но ничего другого нет.
— Ну и отлично, — сказал я. — Раз уж деградировать, то коллективно.

Гости зашли и быстро расположились кто где. Военный сел у рабочего стола и громко поставил на него бутылку. Он вообще всё делал громко, чем слегка раздражал. Мне никогда не нравились люди, которых было слишком много.

Липин сел на кровати и уставился в окно, за которым уже розовел закат. Он меня тоже раздражал, потому что на контрасте с Петром выглядел слишком уж неуверенно и мелко, что мне тоже показалось перебором.
— Напряжённый ты, Антон, — сказал военный, разглядывая меня через бутылку. — Я даже знаю, от чего ты такой.
— Просветите.
— Пустыня тебя кошмарит. Изучает. Вот ты и нервный.

Меня удивила такая проницательность.
— В смысле «изучает»?
— В прямом. Я тебе уже говорил, что пустыня живая. Она странно влияет на людей. Все здесь потихоньку едут крышей, — он покрутил пальцем у виска. — Причём на разных темах.


— А ты на какой теме поехал?

Петра неожиданно рассмешил мой вопрос, и он залился хохотом, попутно открыл бутылку и щедро из неё глотнул, поморщившись.
— Не любишь, когда тебе в душу лезут. Вижу. У меня крыша не едет, иммунитет. Я здесь, считай, живу. Но поначалу тоже кошмарило. Галюны ловил. Сейчас привык уже. Скучаю по ним даже, когда в отъезде.

Липин снова оживился и поинтересовался у Петра:
— А какие у тебя галлюцинации?

Военный вздохнул и передал мне бутылку.
— Я вам потом расскажу. Сейчас рано ещё: дурным меня посчитаете.

Дурным мне показался Пётр сразу, но отказываться от компании в такой гнетущей обстановке было бы вредно, тем более если предлагают выпить. Поэтому я без раздумий отпил — и тут же понял, что эта жидкость вообще не предназначена для людей. Она должна была циркулировать в какой-то другой биологической системе, у которой слизистая прокачана коллективным бессмертием. Я быстро передал бутылку Липину, чтобы как можно скорее избавиться от этой мерзости.

— Прав ты, Липин. Это какое-то адское пойло.
— Ад тут дешёвый, — вклинился Пётр. — Хотя и его не так просто достать.

Мы посидели ещё часик, общаясь ни о чём. Липин ввязался в философскую дискуссию с Петром, критикуя странные взгляды того на пустыню.
— Как пустыня может быть живой, а тем более иметь сознание? У тебя на нее слишком антропоцентрированный взгляд, ты наделяешь ее собственными качествами, поскольку сам не понимаешь её природу! Это типичная ошибка ума, Пётр.
— Может, и ошибка. Но не могу я избавиться от этого чувства. Даже сейчас давит она. Щупает невидимыми конечностями, смотрит в меня. — Он глубоко вздохнул и сделал щедрый глоток. — Можете считать меня сумасшедшим, но себе не врите.
— Это ещё вопрос, кто тут себе врёт, — ответил я. — Я встречал немало таких людей, как ты, Пётр. Всем им нужна надежда или объяснение, и находят они её всегда в подобных бреднях. Для кого-то пустыня — божество, для кого-то — бедствие, насланное Богом за наши грехи. Для тебя, Пётр, это что-то третье. Но в своих умозаключениях, как и вышеперечисленные категории людей, ты опираешься на «чувство», являющееся самым обычным страхом. Ты боишься, Пётр, а оттого и пытаешься нас напугать, чтобы не быть в этом одиноким. Но оглянись: таких, как ты, — миллиарды. Вот только почему-то ты решил искать компании именно в обществе людей, не разделяющих твои сентименты.

Он сочувственно на меня посмотрел и мрачно произнёс:
— Боятся те, кому есть что терять, Сёмин.

Каждый из нас погрузился в свои мысли, и комната залилась тишиной. Меня мучила злость, которую хотелось обрушить на всё вокруг, и я сам не понимал, на что злюсь и почему. Было ли это влиянием пустыни? Есть на земле места, возле которых у людей не получается жить. Их там что-то мучает. Причём коллективно. Вот так мучило сейчас и меня, хотя признаваться в этом себе совсем не хотелось. Потому что если бы я с этим согласился, то сделал бы первый шаг на пути к безумию. Мне надо было этому сопротивляться, Пётр же зачем-то подначивал. Должно быть, он был уже давно сломленным человеком, находящим в этой богодельне приют своему сумасшествию.

— Пойду я отдыхать, — кратко произнёс Пётр и, не дожидаясь ответа, вышел из номера, хлопнув дверью.
— Обидел ты его, Антон, — прокомментировал Липин.
— Плевать, не хватало мне ещё с ним сюсюкаться.

Коллега грустно посмотрел на меня, перевёл взгляд на окно и, перед тем как уйти, добавил:
— Ты здесь и правда иначе себя ведёшь.

***

Мне снился Пётр, шагающий по пустыне с двумя детьми дошкольного возраста. За ними не спеша, босиком шла молодая, симпатичная женщина, неся в руках пару шлёпанцев и улыбаясь вслед своей компании.
— Настюшка, быстрее. Опоздаем к обеду, — весело кричал ей Пётр, пока на него вешалась ребятня, визжа какую-то детскую нелепицу.

Она помахала им и остановилась.
— Идём же, Настя. Быстрее!

Будто не слыша его, она продолжала махать им, беззаботно улыбаясь. Пётр взял на руки детей и поспешил к ней, но чем быстрее он бежал, тем дальше оказывалась женщина, пока в какой-то момент совсем не утонула в ровном, бескрайнем горизонте. Пётр шёл по следам её ступней с детьми, безмолвно лежавшими на его руках. В какой-то момент у него не осталось сил, и он рухнул на землю, тяжело дыша. Кровавые облака медленно плыли по небу. Пётр закрыл глаза, и его черты начали искажаться от небольших волн, вызванных пыльным, пустынным ветром. В какой-то момент лицо его изменилось до неузнаваемости, и я понял, что смотрю в собственное отражение на бордовой глади.

Глава 4

Я стоял в фойе со своими коллегами в ожидании прибытия транспорта, который должен был нас отвезти вглубь пустыни. Мне поручили собирать анализ почвы и снарядили необходимыми инструментами, тщательно упакованными в специальный кейс. Липин расположился на диване, сонно зевая в кулак; остальные коллеги переговаривались между собой, обсуждая предстоящую экспедицию.

Я высматривал Петра — то ли боясь, то ли желая на него наткнуться. Мне было интересно, являлся ли мой последний сон случайными образами подсознания или действительно соотносился с прошлым военного. Хотя, скорее всего, я бы не стал спрашивать его об этом в лоб, тем более после вчерашнего разговора.

Вскоре транспорт прибыл, и группа направилась на выход в сопровождении пары военных, среди которых я не обнаружил своего нового знакомого. Липин сел рядом со мной в бусике и поинтересовался, хорошо ли я спал.

— Нормально спал, — отрезал я и оглянулся на Липина, по которому того же сказать было нельзя.
— А меня вот бессонница мучила. Паранойя разыгралась, — прозевал он.
— На какой почве паранойя? Ошибки прошлого анализировал?
— Да какое там, — он махнул рукой. — Меня, видимо, таки напугали слова Петра. Не мог их из головы выбросить, — Липин перешёл на шёпот. — Мне казалось, что за мной наблюдают.
— Шпиёны?
— Сам ты шпион, Сёмин. Пустыня наблюдает, чего ты дурака строишь.

Бусик тронулся, и мы отправились навстречу последней. Машину немного трясло из-за недостаточной твёрдости дороги; за окном плыл несменяющийся пейзаж — белая равнина и безоблачное голубое небо, повисшее над ней. Через пятнадцать минут начали появляться первые кратеры, раскинутые друг от друга на расстоянии примерно в 30–50 метров. По спине пробежали мурашки. Мне представилось, как я смотрю в одно из озёр и в который раз резко пробуждаюсь от этого странного, навязчивого сна.

Бусик остановился, и мы стали выгружаться наружу. Я взял кейс и вышел следом за остальными. Липин пошёл прямиком к одному из озёр — видимо, ему поручили взять образец жидкости. Я решил отправиться с ним за компанию, чтобы развеять свою фантазию и убедиться в её несущественности. Мы приблизились к озеру и заглянули в его центр; у меня слегка закружилась голова при взгляде на наши мутные отражения.

Липин присел на землю, открыл свой чемодан и стал доставать инструменты.
— Хорошо, что ты здесь, поможешь мне установить трос для батометра.

Я кивнул и принялся помогать Липину в сооружении трёхногой конструкции. Солнце пекло спину, и малейшая активность давалась с трудом, вызывая одышку и быстрое изнеможение. Я посмотрел на Липина, когда тот подвешивал цилиндр за трос. Его движения показались мне странными и слегка нелепыми; он немного пошатывался на ногах и щурился, периодически смотря в глубь кратера. В какой-то момент он выпустил трос из рук, и цилиндр рухнул в воду, обрызгав наши костюмы. Липин сел на землю и закрыл уши руками. Я подбежал к нему и начал его растряхивать.

— Ты чего, Липин? Всё в порядке?

Он сидел, поджав колени, и давил ладонями на уши, зажмурив глаза.

— Алло, Липин, говори! — я попытался силой убрать его руки, на что тот толкнул меня, повалился на землю и начал кричать.

Я позвал на помощь, и двое военных кинулись к нам. Мы донесли Липина до машины и скомандовали ехать. Он затих, уставившись стеклянным взглядом куда-то в себя, и не реагировал на мои вопросы. Спустя некоторое время бусик прибыл на базу, где Липина отнесли в местный медпункт на носилках.

Я сдал свой комбинезон в химчистку и отправился в номер, чтобы принять душ и переодеться. Солнце стояло в зените, нагревая комнату через оконное стекло. Я стоял под струёй воды и пытался вспомнить подобные случаи, описанные исследователями Палестины. Мне пришла в голову статья одного специалиста, которая впоследствии была раскритикована научным сообществом за излишний субъективизм и ложные выводы на основе психических отклонений. Он опубликовал собственные дневники, по которым прослеживалось резкое ухудшение психического состояния, доходящее вплоть до галлюцинаций. Насколько я помню, он, как и Липин, страдал от бессонницы и паранойи. Автор дневников утверждал, что испарения почвы могут обладать ядовитым эффектом, вызывая психическую деградацию и навязчивые идеи. Теория звучала правдоподобно, однако впоследствии оказалось, что у других участников его экспедиционной группы подобных изменений не прослеживалось, и они покинули Палестину в таком же состоянии ума, в котором и приехали. Ну и, если вспомнить, то у Липина ухудшения начались ещё до того, как он прибыл вглубь пустыни.

Я надел свежую одежду и пошёл справиться о состоянии Липина в медпункт. В коридоре я встретил Петра, который, как оказалось, направлялся туда же.

— Мне донесли, что Липину стало дурно на экспедиции.
— Это ещё легко сказано. Кричал как резаный. Непонятно только, почему.

Пётр уж было хотел что-то сказать, но решил промолчать. Наверное, вспомнил наш вчерашний диалог.

Мы прибыли к медпункту и поинтересовались у доктора, что произошло с Липиным.

— Оглох ваш коллега. Барабанная перепонка лопнула. Пока не знаем причин. Он не особо разговорчив. Если что-то знаете, то поделитесь информацией. Вы ведь были вместе на выезде?

Я рассказал, что видел, и спросил, можно ли увидеться с Липиным, на что доктор дал отказ.

— Он ещё в состоянии шока, пусть проспится. Завтра заходите.

Мы с Петром вышли из кабинета и пошагали в неопределённом направлении, обдумывая услышанное. Я решил всё-таки задать вопрос, мучивший меня целый день.

— Слушай, а помнишь… Ты про галлюцинации свои нам собирался рассказать? Расскажи сейчас.

Он усмехнулся и впервые за сегодняшний день посмотрел мне в глаза.

— Детей вижу… своих. Бегают вокруг меня, в лужах красных плещутся. Доволен?
— А жену?

Он замешкался и почесал голову.

— Тоже. Пару раз обманывался, думал, что и правда нашлась, — он задумчиво посмотрел в сторону и завис на пару секунд. — А ты почему про жену спросил? Откуда знаешь?


— Да так, догадался…

Он недоверчиво посмотрел на меня.

— Таишь ты что-то, Сёмин. А ну рассказывай.

Не знаю почему, но я выдал Петру всё: про сны свои, про странную тягу к этому месту, про чувство, что за мной наблюдают, про бессонницу Липина и про мои размышления, связанные с дневниками, которые я вспомнил.

— Всё понятно. Ты её любимчик. Как и Липин, собственно. И как я сам.
— Чей? В смысле?
— Ну чей-чей, пустыни.
— Снова ты за своё, — отмахнулся я.
— Нет, ты послушай, — он подошёл ближе. — Я вашим научным языком не умею изъясняться, но я тут давно, и у меня есть пара наблюдений. Пустыня действует на людей выборочно: многих она не трогает, а некоторых — мучает всячески, в разум забирается. Людей тут глючит одинаково и как-то связанно. Вон, как тебе присниться могло то, о чём я тебе не говорил?

Он засмеялся и хлопнул в ладони.

— А я сразу вас определил, не знаю даже как. Но вот чувство у меня было, что и вас заглючит.
— Любимчики, говоришь?
— Да, но ты не обольщайся. Мучает она изысканно, забирается глубоко в душу, дёргает за самое больное. Ты её уже никогда из себя не вытравишь. Она словно паразит, вьющийся вокруг твоего мозга и постепенно сжирающий его до основания, заменяя собой тебя прежнего.
— Замечательная перспектива. А к чему тогда были речи про иммунитет?
— Я научился с ней ладить. Нашёл к ней ключ. Можно сказать, подружился.

Я вопросительно посмотрел на него.
— Ну, гляди. Я тебе уже говорил, что у неё женская природа. Бежишь от неё — она только больше к тебе прикипает. Вслушиваешься, пытаешься её понять — одаряет тебя нежностью. Ты с женщинами обращаться умеешь?
— Сомнительно. Пока как-то не складывалось.
— А вот это плохо. Ты забудь всё, что знал до этого, выкинь из головы свой научный подход, посмотри на неё иначе. И она тебя одарит чудом. Вот только чудеса у неё жестокие. Но они всё равно лучше, чем её немилость.

Глава 5

На этот раз я решил довериться Петру — очень не хотелось повторять участь Липина. К тому же, в каком-то смысле я поддался очарованию этого магического взгляда на природу Пустыни и решил изучить её уже с этой, чуждой мне стороны. Ведь такая перспектива прекрасно объясняла мои сны, складно сочетаясь с её героями и чувствами, которые они у меня вызвали.

На второй выезд я решил немного отбиться от группы и понаблюдать за своими ощущениями, в надежде встретить эту нагую незнакомку, являющуюся мне во снах. Я сел у одного из кратеров и уставился в кровавое зеркало, рассматривая себя в его отражении. Забавно, как мало мне нужно было для того, чтобы сдаться этой магии. Я смотрел в себя через один из многочисленных пустынных зрачков, и моя душа дрожала в ожидании какой-то кровожадной, но бесконечно прекрасной силы, уже почуявшей мой внимательный взгляд на себе.

Я закрыл глаза и отдался солнечному зною, проникающему под кожу ласковым прикосновением женской руки.

Я услышал её. Почувствовал тонкие, женские пальцы на своём лице. Ощутил, как нежно она прикасается своими щеками к моим, медленно ласкается губами об мое лицо и шепчет на незнакомом, древнем языке. Она прикоснулась своими губами к моим, и я поцеловал её, утопая в вязкой пучине сна.

Я открыл глаза. Она действительно стояла за спиной. Её грудь была нагой, а глаза перевязаны куском белой ткани. Мы вместе плыли в кроваво-красном отражении. Она наклонилась и протянула руку к озеру, и я увидел её ладонь перед собой. По-настоящему. Она дотронулась кончиками пальцев до поверхности воды и погладила меня по лицу, размазывая красную, вязкую жидкость по моим губам. Мне не хотелось оборачиваться, потому что я знал, что тогда она исчезнет.

Кем она была? Богиней? Отголоском подсознания, игрой нейронов, галлюцинацией?

Я вцепился взглядом в её отражение и поймал руку, скользившую по моему лицу. Она замерла, позволяя себя рассмотреть, и я увидел довольную улыбку в отражении озера. Поняла бы она меня, если бы я заговорил? Насколько она реальна? Насколько призрак моих снов, дух пустыни, магическая сущность в принципе может быть реальной? Но почему-то мне так приятно было находиться с ней. Как будто только в этом я и нуждался, только это имело давно забытый мною смысл.

Я отпустил её руку, и она медленно отстранила её, напоследок проведя по моей голове, как по шерсти домашнего зверя, и только после этого повернулась и ушла.

Я не смог удержаться и обернулся. За мной не было никого. Только служебная машина в метрах семидесяти и исследовательская группа, занимающаяся своими делами. Я прикоснулся пальцами к своим губам и снял с них красную жидкость, напоминающую кровь.

По возвращению на базу я не мог думать ни о чём, кроме неё. Я, словно брошенный пёс, прислушивался к каждому шороху в надежде на её возвращение, и хотя до меня пытался достучаться голос разума, жажда была сильнее, и я терял всякую адекватность, шепча мольбы о её возвращении в сухой, палестинский воздух. Я слишком долго сдерживал себя, и теперь вся моя страсть, моя тоска по невозможному, далёкому, космическому — бушевала в душе, проливаясь за её пороги.

Я услышал стук в дверь и постарался не шуметь, чтобы создать впечатление, что в номере никого нет.

— Сёмин, ты там?

— Нет, никого нет. Убирайся, — прошептал я.

— Сёмин, я тебя слышу. Открывай.

— Убирайся, скотина! — я выкрикнул, уже не сдерживаясь.

— Всё ясно, — послышалось с той стороны, после чего дверь затрещала от сильного толчка.

— ПРОВАЛИВАЙ!

Петр принялся выламывать дверь, и с каждым толчком от неё отваливались куски дерева и летели щепки, пока он окончательно не выбил её и не ворвался внутрь. Он схватил меня за плечо и потащил к душевой. Я дернулся, попытался вырваться, но сопротивление было смешным — он был выше, тяжелее, крепче, и его хватка только усиливалась. В конце концов он затащил меня в душевую и включил кран. Ледяная вода хлестнула мне в лицо, сбивая воздух, мысли и остатки сопротивления.

— Успокоился, маньяк?

Я попытался отдышаться и протереть глаза от воды. Душу защемило в резкой судороге, заставив меня почувствовать острую сердечную боль от потери чего-то очень ценного.

— Зачем? — жалостливо спросил я, сплевывая воду.

— Зачем я тебя пытаюсь вывести из психоза? Вопрос на миллион.

Он смотрел на меня сверху вниз и напоминал громоздкую, каменную гору, закрывшую собою моё драгоценное солнце.

— Пойдём, я покажу тебе, что с тобой станет, если ты не очнешься.

Петр провёл меня до медпункта, не отпуская моего предплечья, чтобы я не сбежал. Он открыл дверь одной из палат. Липин лежал на койке и смотрел перед собой, не обращая внимания на наше появление.

Не слышит, подумалось мне.

Мы подошли к нему, и он наконец нас заметил, широко улыбнувшись, задержав взгляд на мне.

— Почему ты мокрый, Сёмин? — еле слышно поинтересовался он.

Я показал пальцем на Петра, стараясь имитировать нормальный вид. Липин непонимающе свёл брови и вопросительно посмотрел на него, на что Петр покрутил пальцем у виска и указал большим пальцем в мою сторону.

— Вы как всегда, — мягко улыбнулся Липин.

Я смотрел на него, и в душе бурлили смешанные чувства. До меня начало доходить, что Петр имел в виду под жестоким чудом, коим является Пустыня. Он и сам был жертвой этого чуда, как и Липин, как я…

Мы ещё немного посидели с Липиным, после чего вышли из палаты.

— Ты отдал ей власть над собой, в этом твоя ошибка, — Петр посмотрел на меня, выжидая ответа.

— Да, — коротко ответил я. — Ты прав.

Он слегка наклонился, чтобы быть на моём уровне, и, глядя мне в глаза, сказал:

— Сегодня ни в коем случае не выходи из номера. Что бы ни случилось. Выйдешь — покойник. Понял меня?

Я кивнул с видом провинившегося ребёнка.

Петр прищурился и похлопал меня по плечу:

— Я тебя проверю сегодня ночью. Чтоб был на месте.

— Буду, — соврал я.

Я натянуто улыбнулся на прощанье и направился в свой номер, одновременно страшась и желая предстоящей ночи. При прибытии в комнату я широко распахнул шторы и открыл окно, выглядывая в темнеющую пустыню.

Я уже чувствовал её запах, ощущал её близкое присутствие и, не в силах ждать ни секунды больше, кинулся вниз по лестнице, выбегая на встречу жаркому воздуху и белой равнине под кроваво-красным закатом.

Я бежал, удаляясь от Базы, города и агонизирующего мира, навстречу своему новому счастью. Перед глазами мелькали лица Липина и Петра, моих коллег, родителей, бывших девушек. Проплывали улицы родного города, его оседающие дома, почерневшие мосты, горящие леса и высохшие реки. Мой старый мир, державшийся на последнем издыхании, наконец разваливался на части, утопая в чёрной, бездонной ночи, а я бежал из него к ещё более жестокому концу, готовому ласково убить меня своей зверской и не знающей сочувствия нежностью.

Она встречала меня, распахнув объятия. Я бросился к ней, захлёбываясь собственными слезами. Я рыдал, стоя на коленях, прижавшись щекой к её бедру, пока она ласково гладила меня по голове. В конце концов, в душе моей не осталось ничего, кроме ровной опустошенности, и я успокоился, медленно открыв глаза.

С чёрного ночного неба медленно падали снежные хлопья. Они кружились в тёплом пустынном воздухе, будто сомневаясь, имеют ли вообще право здесь существовать. Но всё-таки опускались на землю и укрывали её ровным, невозможным слоем белого снега.

Первого снега за двадцать лет.