Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

Cоединение

Сборник
Рыцарский турнир нульмерного хентая (2020)

Пасмурное небо сгущалось складками, похожими на старческие морщины. Мне отвратителен вид старух; когда нужно сбить неуместное возбуждение, нет средства вернее, чем вообразить их гадкие телеса, слепленные из папье-маше из дешёвой туалетной бумаги. «Не люблю пасмурное небо», — выразил я вслух своё неудовольствие, обращаясь к Жене, но она была слишком увлечена поеданием мороженого, чтобы ответить мне. Вечно она игралась с едой: откусив верхние борта стаканчика, она аккуратно подъедала стороны мышиными кусочками и зализывала грани, оставленные резцами, дабы придать холодной массе подобие гладкой конической фигуры. Серебристая обёртка от моего эскимо лежала в урне рядом со скамьёй и распрямлялась на глазах после сжатия. Я слопал его так быстро, что даже не запомнил вкус. Во рту осталось лишь липкое ощущение сахарной слизи, от которой мне хотелось избавиться, но совестно было плевать на новую брусчатку под ногами — скорее из-за её красоты, чем из-за совести. Я наклонился вбок и выпустил слюну, которая растянулась белёсой нитью, затем шлёпнулась на сморщенную обёртку из фольги. Мутная патока стала стекать с неё на дно чёрной чугунной коробки. Посередине же дна просвечивала дырка, в которую вполне мог пролететь сигаретный окурок, и стало немного досадно оттого, что мне прежде в голову не пришла блестящая идея попытаться пропустить свою слюну именно через это отверстие.

Я пристально посмотрел на Женю, дав ей понять, что начинаю ревновать её к мороженому. Она оставила своё зодчество и откусила от недоделанной фигуры большой кусок, её прямые брови приподнялись от усилия. «Когда же наконец стемнеет?», — беспомощно вопрошал я у неба, обращаясь во второй раз к одной и той же проблеме. Закончив с мороженым, Женя встала со скамьи, облизнула фалангу пальца с неприхотливостью дворового мальчика, затем стянула резинку с хвоста каштановых волос и вновь затянула их в узел покрепче. Она делала это по нескольку раз в день, и всякий раз её лицо принимало такое странное и отрешённое выражение, будто в этой копне волос сходились узлы её нервных окончаний — в каком-то смысле это было так, судя по тому, какой глухой стон она издавала, когда за этот тугой узел брался я. На ней сидело белое спортивное платье с короткими рукавами и треугольным вырезом на груди, а на ногах сверкали белые же кроссовки с отражающими полосками по бокам, которые то и дело отливали золотистым бликом от проезжающих мимо машин. Если бы не старая джинсовка на два размера шире её довольно высоких плеч и маленькая сумка на поясе, то она походила бы в этом наряде на теннисистку; я даже попотчевал её этим сравнением часом ранее, когда встретил её слетающей с крыльца подъезда. «В отличие от теннисисток, я не ношу под юбкой шортики», — ответила она тогда, улыбаясь. Я попытался вспомнить, как выглядят шортики под юбками теннисисток, но не вспомнил, в чём тут же и признался. «Надо же, ты никогда не пытался подглядеть им под юбку? Ради чего же ты смотришь теннис?».

Друзья мои, прошла мучительная неделя с тех пор, как я в последний раз наблюдал Женю голой. Всё началось тогда в её комнате не-невинной щекоткой и поцелуями наугад и продолжалось шутливой борьбой на её старой скрипучей кровати в полтора места. Сначала она сопротивлялась моим приступам, закрывала руками места, куда я хотел посадить поцелуй, краснела и надувала щёки. Наслаждаясь своей силой, я просовывал руки ей за спину, привязывал её к себе, после чего она, горячо дыша мне в лицо, переставала дёргаться и сдавалась мне на милость — и тогда я отпускал её. Я помню, как она бессильно повалилась на измятое покрывало, как тяжело дышала, прикрыв ладонью глаза, как её грудь высоко поднималась и опускалась под футболкой, как торчали через ткань её соски. Спокойно расстёгивая пуговицы на своей рубашке, я ощущал, как лёгкие понемногу заполнялись парами восторга, как что-то сжималось в моём животе, чувствуя близость соития. Я всегда начинал с её шеи, затем поднимался к мочкам ушей или спускался к уступу груди; затем рано или поздно наставала очередь губ, но я не бросался к ним с жадностью, а осторожно пробовал их, как горячий суп, чтобы затем хлебнуть через край. При всём этом я не знал ни что делает моя левая рука, ни что делает правая, настолько я весь без остатка был занят целованиями, словно это был ещё один способ проникнуть в неё.

И что бы вы думали! Едва я стянул с неё футболку и стал ласкать её груди, за дверью раздался шорох; Женя резко открыла глаза, вскочила, отодвинула меня в сторону, словно я был тяжёлым одеялом, и тут же замерла, уставившись на дверь и задрав кверху оттопыренный палец. На столе напротив кровати работал кухонный телевизор без звука и освещал своим танцующим светом тёмную комнату; разноцветные пятна, словно тени облаков, пробегали по оголённой груди и животу моей встревоженной подруги. Женя, видимо, узнала чьи-то шаги в коридоре и прислушивалась к ним, дабы угадать их направление; она замерла полулёжа на боку, и одна грудь соблазнительно ложилась на другую. Её сосредоточенное лицо, нахмуренные брови, поднятый кверху указательный палец, ещё не стянутые с ног шаровары и отвердевшие соски на мгновение вернули меня в сознание: в таком живописном положении Женя напоминала мне женщину с пресловутой картины Делакруа, чья нагота взывала не стыд, а воодушевление; я бы даже осмелился сказать, что без обнажённой груди эта знаменитая картина не имела бы такого сильного эффекта и затерялась бы в посредственности гражданской живописи.

Наша беда заключалась в том, что Женя, как и я, жила с родителями: я недавно вернулся из армии, а она бросила учёбу в другом городе и вернулась домой. Мать Жени развелась в незапамятные для нас времена, но ещё казалась мне довольно привлекательной женщиной — и была такой же вертихвосткой, как и дочь. Эта учтивая со мной мать-одиночка с широким задом и маленькой грудью ("поделись-ка со мной своими титьками!", молила как-то мать у дочери), быть может, не имела бы ничего против нашей с Женей возни, при условии, чтобы мы вели себя потише; но с ними жила ещё набожная бабка, которую обе побаивались и во всём послушались — до тех пор, пока та не скрывалась в своей комнате, в которую они никогда не входили по своему почину. Кстати говоря, однажды нам случилось тайком побывать там, пока бабка была в поликлинике: все стены и полки были завешены и заставлены образами разного калибра и фотографиями родственников, половину из которых Женя в лицо не знала. Интерьер этой тесной комнатки с ковром состоял из старого диванчика, советского шифоньера со вставленным ключом и громоздкого комода с резными ручками. Из книг имелись Новый Завет с многочисленными закладками и стопки детективов с пожелтевшими страницами. Телевизора не было. Поскольку это место вызывало у Жени подобие уважительного трепета, мне пришла в голову затея заняться с ней самым неистовым видом соития, на которое мы были способны, прямо на истёртом ковре под порицающими взглядами семейства и угодников, но такое предложение, нашёптанное на ухо, не пришлось ей по нраву. Единственное окно этой кельи выходило на подъезд, и мне стало понятно, почему Женя, подходя вместе со мной к своему дому, тревожно смотрела куда-то на второй этаж и требовала, чтобы мы зашли в подъезд перед прощанием — а я-то думал, что она просто стеснялась целоваться при прохожих.

В тот раз же всё обошлось: шаркающие шаги затихли, затем раздался краткий скрип, в котором Женя безошибочно признала дверь в комнату с образами. С досадой выдохнув, она свесилась головой с кровати и нашарила на полу пульт, затем вынырнула (её грудь упруго всколыхнулась) и довела зелёную полоску громкости до максимума, который всё равно был довольно тихим. Мой член обмяк; волнистые пряди волос ложились на лицо моей подруги, оставляя торчащими её острый нос и чуть выдающийся подбородок; она скрестила руки на груди и вяло поглаживала плечи. Через некоторое время она спросила меня каким-то простуженным голосом с хрипотцой: «мне одеться?». Я кивнул головой и принялся застёгивать рубашку, которую даже не успел снять, ибо я не мог смириться с тем, что нам мог вновь кто-то помешать своим случайным шорохом или, хуже того, застать нас за делом. А это вполне могло произойти: Женя рассказывала, как богобоязненная бабка не однажды выгоняла ремнём моих полуодетых предшественников ещё в пору старших классов.

Мы вошли в городской парк; дул тёплый ветер, шуршали тополя вдоль аллеи, сбрасывая пух, который неприятно лез в глаза и топил песчаную дорожку в пене пушистого семени. К счастью, у нас не было на него аллергии. Сквозь просветы ветвей было видно, как небо нездорово темнеет, опухает, покрывается желтоватыми гематомами грозы. Женя сняла джинсовку и повязала узлом на поясе, обнажив мягкие плечи — на одном из них сидел досадный синяк: ударилась о край кровати, когда я намеренно выронил её из рук, рассчитывая, что она рухнет в мякоть матраса. Она не слишком-то берегла своё тело: на запястьях и ляжках виднелись тонкие продольные полосы, и к тому же, она явно получала удовольствие, когда я прилагал к ней больше силы, чем требовалось. Помню другой раз, — незабываемый раз, — второй или третий после моего возвращения, когда судьба подарила нам целую неделю уединения: моя мать уехала в соседний город, где сдавала экзамен на водительские права. Тот раз запомнился мне как образцовый, ведь мне удалось тогда исполнить без помех все части задуманной симфонии: и largo обстоятельных ласок от запястий до лодыжек, и andante первых робких проникновений, которые затем перешли в напористый allegro — настоящая проверка лёгких; после первого излияния — интерлюдия из ленивых ласок, пока основной мотив вновь не наберёт силу; затем полная смена тональности и переход в беспощадное, выбивающее всю дурь из головы vivace… Страшны и бездонны были её глаза в темноте комнаты, как две пропасти, как две садовые ямы с чёрной водой, очи вакханки, наполненные дешёвым абхазским вином и изнурённые полусладким трудом. Я целовал её в скулы, кусал шею, облизывал её нос, — словом, всё, что попадалось под губы, только бы не эти страшные глаза. Во время этих метаний она неожиданно вцепилась зубами в мочку моего уха, отчего я совершенно бездумно прибил её ладонью по щеке. В ответ же она оскалила зубы и издала пронзительный стон — Боже, зачем ты спрятал в женщине дверь в такое безумие?

Начиналась сухая, ветреная гроза; тьма сгущалась ежеминутно, но фонари не думали включаться. Почуяв возможность улучить хотя бы эрзац соития в ближайших кустах, я схватил подругу за руку и увёл её с дорожки, которая разрешалась в двадцати шагах распахнутыми воротами. Мы шли по неухоженной и ожившей траве почти наощупь; вокруг волновалась чешуйчатая тьма, но посреди неё ещё различались более тёмные стволы деревьев, служившие нам ориентиром. Так мы забрели к одному мощному древу, которое, казалось, проросло в самой гуще темноты, вдали от далёких берегов, где обитали свет и люди. Объяснять было нечего, и я тут же прижал свою подругу спиной к дереву и развязал узел рукавов джинсовки, которая послушно сгинула под ногами. Её теннисное платье засияло подлинной белизной без света. «Тебе не страшно?» — спросил я, целуя тёплый вырез на груди. «Нет, продолжай», — её голос сменился с насмешливого говорка, не знавшего границы между мной и другими людьми, на нежнейший шепоток, который назначался только мне во время близости. Эта смена интонации всегда волновала меня, но я не мог понять, что она на самом деле значила: то ли самолюбование обладаемой женщины, то ли сивиллическое затмение рассудка. Тем временем её рука сжимала через штаны мой член и порывалась пробраться к нему — негласный знак того, что она желает соединиться. "Ты хочешь?", неуверенно спросил я, ведь мне нечасто приходилось заниматься этим на улице. Оно утвердительно промычала и повернулась лицом к дереву, покорно прижавшись к нему лбом. Я принялся расстёгивать тугую молнию на спине её платья, постепенно обнажая стянутые бюстгальтером лопатки, которые тотчас покрывал поцелуями, словно без них они бы замёрзли. Если органом любования живописью служит глаз, то органом любования телом женщины в моём случае служили губы: без них я словно был слепой и, не доверяя другим чувствам, должен был вновь и вновь проверять реальность другого тела поцелуями, дабы убедиться, что оно не испарилась из моих объятий. Говорят, что любовь начинается со взгляда, но глаза не занимаются любовью. Однако, как бы шелест листвы ни прятал наши шорохи от чутких ушей, как бы темень небес ни скрывала нас от несуществующих взглядов, я не мог поверить в полную безопасность происходящего; мои касания были бесплодны, и когда я тыльной стороной ладони поднимался по внутренней стороне её бедра, приподнимая пальцем подол платья, я не ощущал внутри того трепета, который обычно сопутствует страсти. Дело бы завершилось унизительным разочарованием, если бы уличным фонарям вдруг не приспичило разразиться светом. Женя, вновь ставшая Женей, инстинктивно ахнула и прижалась оголённой спиной к стволу дерева, придерживая руками раскрытое платье. И хотя рыжим лучам было не пробиться к нам через беспокойные мётлы деревьев, само наличие незваного света вернуло мне осязаемость пространства и вместе с ним чувство стыда. Я застегнул на Жене то, что было мною расстёгнуто, набросил на её плечи попранную джинсовку и вновь вывел на тропу, с которой увёл её.

Где-то вдали, за цементным заводом вспыхивали молнии и раздавалась глухая трескотня небес, которая вызывала у меня скорее раздражение, чем тревогу. Желание закончить начатое дело не давало покоя. У моего дяди было заграничное ружье с необычным спусковым механизмом: выстрел происходил не тогда, когда нажимаешь на курок, а когда спускаешь с него палец. Так вот, я ощущал себя примерно так, словно я нажал на спусковую скобу этого ружья и искал теперь безопасное место, в которое мог бы всадить дробь. Всё моё пространственное мышление свелось к решению единственной геометрической задачки: найти замкнутую от посторонних точек площадь, в которой можно было бы уединиться. Я стал перебирать все известные мне случаи успешного решения этой задачи, поскольку мой собственный ум был не слишком натаскан в подобных вопросах. Один мой школьный знакомый решил это дело самым гадким образом в подъезде, другой вывез свою девушку за город и "овладел ею на лоне природы", а одна моя не слишком хорошая знакомая и вовсе уверяла меня в том, что занималась этим в безлюдном автобусе — впрочем, там дело ограничилось лишь недолгой прогулкой языка по окружности. Ничто из этого не устраивало меня, хотя второй вариант вызывал меньше всего отторжения; но, увы, искать пригожую опушку в такую темень, грозившую разрешиться дождём, мне не хотелось. Нам подошло бы любое укрытие, состоявшее из крыши и стен и отвечавшее минимальным требованиям гигиены. Поскольку наши квартиры были заказаны, я подумал позвонить своему другу, который совершенно точно жил сейчас один и располагал свободной спальней. Однако, затем я решил, что как-то не по правилам сотрясать кровать родителей гостеприимного друга, пока тот пытается уснуть в соседней комнате. К тому же, потом острот с его стороны не оберёшься. Пришла на ум и другая затея: позвонить дяде и попросить ключи от гаража; но едва я начал думать над правдоподобным объяснением, как тут же вспомнил это грязное и захламлённое место, пропитанное пылью и запахом нефтяных продуктов, которое, к тому же, находилось на окраине города в гаражном кооперативе — жуткое место, особенно когда там по ночам горят мусорные костры до небес.

В кармане Жениной джинсовки зазвенел телефон — пришло время противозачаточных таблеток, которые она принимала ежедневно с ритуальным усердием. Мне это было только на руку: отпадала нужда копить резинки, а главное, избавляться от использованных изделий, — не самое приятное занятие даже в домашних условиях. Женя утверждала, что никакой разницы не замечала, но мне льстило сознание того, что между моей и её плотью не стояло никаких преград, а терпеть мозоли от продолжительных фрикций я почитал за честь. Но дело в том, что коробочка с календариком на сей раз запропастилась; скорее всего, выпала из внутреннего кармана куртки, которую я неосторожно сбросил с Жени в парке у дерева. Туда мы и направились.

Прикладывая стопой траву в поисках пластиковой коробочки, я начинал подозревать, что судьба, как насмешливый прозаик, нарочно строила мне бессмысленные козни, дабы не дать мне соединиться с моей подругой и доказать этим какую-то глупую идею. Разогнанное на всю катушку желание отплачивало мне за простой раздражением и злостью. В трёх шагах от меня Женя светила телефонным фонариком и широко расставляла ноги, дабы случайно не наступить на субтильную пачку и просила меня не слишком усердно распинывать траву. "Детский сад какой-то", — пробубнил я про себя и тут же вознёс хвалу гению расхожих фраз за подсказку: это можно было устроить на детсадовской веранде! Изумившись простоте решения, я принялся искать треклятую коробку с удвоенным рвением. Через несколько минут она нашлась там, где ровным счётом и должна была лежать, просто мы спутали "наше" дерево с другим, находившимся в пяти метрах от него — по очередной проделке злых сил оно выглядело почти неотличимо от оригинала и несомненно появилось здесь из ниоткуда, чтобы нас запутать.

Ближайший детский сад находился всего в нескольких перекрёстках от несчастного парка, и вскоре я уже помогал Жене перелезать через метровый забор, причём нисколько не пытаясь подглядеть под юбку — к чему мне мальчишеские крохи, когда вот-вот вся сайка станет моей? Территория детсада была зажата двумя дворами и каким-то глухим служебным зданием и освещалась наполовину одним прожектором на крыше. Перейдя на тёмную сторону детской земли, мы стали подбирать для себя подходящее местечко. Поначалу нам пригляделся игрушечный домик, чьи окна были занавешены белой тканью с цветочным узором; но, протиснувшись в него, мы поняли, что уже слишком выросли для кукольных жилищ и что наши телодвижения могли привести к поломке миниатюрных стульев и липовой газовой плиты. Потому мы перешли в веранду неподалёку, которая представляла собой куда менее замкнутое пространство: всего три стены и деревянные перила вместо четвёртой; зато в нём было ощутимо больше места и даже нашёлся стол с двумя приделанными по бокам скамьями — кто же знал, что эта пресловутая штуковина послужит нам идеальным снарядом для совокупления.

Осталось только оттащить этот громоздкий стол вглубь веранды. Стараясь издавать как можно меньше грохота, я придвинул его к стене (на которой крольчонок в безрукавке трепетно обнимал морковку-переросток) и, вытерев намокший лоб, развалился на столешнице. Женя, поймав момент, взвизгнула и с разбегу протянулась животом поперек меня, отчего я невольно крякнул. Удивительно, что на эти звуки не вышел сторож. Вдоволь нацеловавшись, Женя слезла на пол, и постелив джинсовку под колени, взяла дело в свои руки. Поскольку я лежал на столе ногами вниз и с задранной кверху головой, я осязал прикосновения Жени только кожей; стоит признаться, что нижняя часть живота у меня довольно чувствительна, и всякий раз, когда Женя прикасалась к ней, по моему позвоночнику пробегала волнительная щекотка, и мне приходилось напрягать свои брюшные мышцы (отчего я вцепился руками за краешки стола, словно в кабинете зубного), чтобы случайно не выпрямиться. Я ощутил, что мой член, согнутый под тканью, был наконец выпущен наружу. Он беспомощно торчал в воздухе, как вытянутое чувствилище, подобно запущенной в мутную воду руке, которая ожидает прикосновения чего-то неизвестного. Наконец оно наступило: пока её руки нежно сжимали корень, нечто тёплое и мокрое обволокло вершину. Женя считала себя "специалистом в этом деле", и я не мог не согласиться: не копошась попусту и ничего не дёргая, она медленными и настойчивыми движениями доводила до неизбежного извержения, и горячее семя выходило из-под её рук и губ с тем же волшебством, с каким голубь вылетал из шляпы фокусника. О, к тому же, она была доброй еврейкой и не позволяла ни одной капле упасть наземь.

Каким бы сильным ни было наслаждение, я никогда не теряю полностью ума, и в каких бы безумных состояниях я ни находился, маленький кусочек мысли всё же отражал во мне происходящее. Лишь однажды я приблизился к границе, за которой ветвился и расцветал мрак ума. Это было в моей комнате, на продавленном кресле, в котором, будучи ещё ребёнком, я читал фантастические рассказы и воображал другие миры, не подозревая о том, какие неистовства будут на нём происходить десяток лет спустя. Вцепившись ногтями в мои плечи, она опускалась и поднималась, пока я сидел обездвиженный ею, и её грушевидные груди взмывали прямо перед моим лицом. Напряжённые соски мелькали перед глазами и дразнили меня; не выдержав, я схватив левую грудь рукой и присосался к ней так, словно ждал, что из неё польётся молоко. И чем дольше я пытался высосать из неё эту сладкую жидкость, тем больше я терял контроль над собой. Можно дать этому какую угодно интерпретацию, но моё сознание кричало мне, что ещё немного, и я потеряю себя, но в то же время моя другая сторона яростно желала этого переворота, преждевременно ликуя оттого, что ей удалось загнать силы противника в самый дальний край полуострова.

Мои глаза, поскольку им нужно было что-то видеть, задерживались на случайных предметах: то окно соседнего жилого дома, в котором появлялся и исчезал худой мужчина с впадиной на груди, то попарные электропровода, едва различимые на фоне тёмного неба, то ухмылка на лице поржавевшего Буратино, в чью честь был назван детский сад, то ребристые балки веранды, державшие листы мшистого шифера. Моя хватка ослабла, глаза закрывались, приятная утомлённость сопровождала ощущение близкого конца; в голове почему-то заиграла печальная музыка из старого фильма. Впрочем, я вспомнил почему: Женя занималась тем же самым делом в тот момент, когда главный герой картины с печалью оглядывал комнату своей потерянной любимой: камера медленно проплывала по подоконнику с уже засохшими цветами, по глади будуара со вставленными в рамку зеркала фотографиями, по журнальному столику с пустой чашей для фруктов. Я давно потерял нить сюжета и время от времени наблюдал за движениями персонажей, автоматически пытаясь соединить их одной киношной логикой; и пока подмывающая мелодия мало-помалу уводила меня из комнаты, сигналы удовольствия, поступавшие от члена в мозг, возвращали меня в неё; когда же Женя, окончив дело, принялась вылизывать пальцы, я лежал со спущенными штанами и не хотел пошевелиться; мой член, завалившийся набок отросток, ещё слабо пульсировал, весь глянцевитый от слюны и мерцающий в свете горевшего экрана. А эта мелодия, мягкий перебор дрожащих клавиш, длилась и длилась, не изменяя себе, с безразличием голубого неба ко всем гадостям, которые происходят под ним.

"Кто-то идёт, — взволнованно прошептала Женя, — не шевелись". Я открыл глаза и стал пристально смотреть на балки надо мной, словно малейший поворот глазного яблока мог предательски блеснуть в темноте и выдать нас. В самом деле, на довольно опасном расстоянии от нас, насколько я мог судить, скрежетал под подошвами щебень. Когда шаги погрузились в траву и стали затихать, я не выдержал и приподнялся на локте: грузная фигура в бриджах и толстовке методично перелезала через забор с рюкзаком в руке. Я оглянулся на свою подругу: она по-прежнему стояла на коленях и нервно потирала свои ляжки, вопросительно глядя на меня. "Мне продолжать?" — её голос успел за короткий промежуток перейти из женского в женинский. Мой член по-прежнему безразлично дрожал, и, вняв ему, я вновь принял позу "у дантиста", решив, что такой досадный случай вряд ли повторится. Но мелодия умолкла, и приятное бессилие, с которым я доверялся Жене, сменилось недоверием: её ласки теперь казались мне недостаточными, хотя и приятными. Всё нужно было начинать сначала. "Быстрее", командовал я Жене, "сжимай сильнее сверху, а то мы так до утра просидим", жаловался я. Моя бедная подруга делала, что могла, но удовольствия не прибавлялось. Набравшись нетерпения, я выпрямился и стал наблюдать за её фрикциями, как бы намереваясь взять над ними контроль. Но едва струна между мошонкой и стволом начала натягиваться (подобно макету эякуляции полового члена в кабинете уролога), как я заметил ещё одну фигуру, перелезающую через забор. На сей раз Женя ничего не заметила, её ресницы самозабвенно опущены (она не любила смотреть мне в глаза во время процесса), но я, замерев всем телом, следил глазами за тем, как худощавый паренёк в сверкающих очках и больших наушниках проходил мимо нас всего в каких-то пяти метрах. Я смотрел на него с таким твёрдым взглядом, словно пытался заговорить его ни в коем случае не поворачивать голову в нашу сторону, и мне это удалось: парень перелез через противоположный забор, так ни о чём не догадавшись. Оказалось, что от одного забора до другого пробегала едва видимая тропинка, ненадолго заходившая на дорожку перед верандами; наверняка она служила срезом для жителей ближайшего двора, столь неудобно отрезанного от улицы слепым служебным зданием с высоким забором. Мой член начал расслабляться; Женя, ощутив это, спросила, что не так. "Мы решили заняться этим на проходном дворе", — ответил я и указал ей на обнаруженную мною причину вторжений.

Мы шли держась за руки по одной из старых улиц нашего города, лениво переставляя ноги; держащие друг от друга дистанцию рыжеватые фонари выхватывали из темноты горностай тополей, позолоту ясеней, облитые светом неживые окна, застывшие с комом в горле духовые трубы водостока; в городе было тихо, в городе было свежо. Мы шли по разметке обновлённой дороги, поверхность которой была уложена гладкой корочкой; её уложили так недавно, что она, казалось, мягко поддавалась под подошвой. Мы шли молча, но не потому, что были в обиде друг на друга; нас в равной степени удручала невозможность соединиться; говорить же о ненасущном казалось признанием неудачи. Моя дружба с Женей, начавшаяся, а точнее, возобновившаяся совсем недавно, была, в общем-то, доброй и безмятежной; мы не строили никаких планов и виделись друг с другом просто потому, что в этом сером городишке больше не с кем было видеться; никем не занятые и ничем не обременённые, нам была доступна полная свобода, за исключением свободы денежной и квартирной. Мы были всё равно, что подростки на каникулах: без гроша в кармане, мы развлекались только друг другом и приходили домой лишь поесть и поспать; конечно, это бабье детство не могло продолжаться вечно, но поскольку я не знал, чем оно закончится, о конце можно было не думать. Гроза умолка, ветер спал до случайных порывов, и я уже собирался отводить Женю домой раньше срока (ещё не было полночи), отказавшись от неисполнимого желания. Улица, чьё подслеповатое лоно напоминало мне интерьер духовки с подсветкой, кончалась через несколько пожелтевших светофоров больницей, у которой мы, помяв и нацеловав друг друга в утешение нас самих под окнами больных и идущих на поправку, развернёмся и пойдём назад. Но мой слух случайно уловил удар о лист оцветшей сирени, затем, через несколько шагов, ещё два или три щелчка в кустах ивняка. Моя догадка подтвердилась: взамен бутафорских молний засыпал взаправдашний дождь, сначала кропивший сухую гладь асфальта мелкими каплями, затем затянувшийся настойчивой дробью. Многострадальная джинсовка, расправив крылья, укрывала нас обоих, пока мы с Женей, всё так же держась за руки, бежали сломя голову, свернув в ближайший двор, и синхронно перепрыгивали через лужи и бордюры, бордюры и лужи, направляясь к ближайшему укрытию.

Укрытием же нам послужила детская площадка, посреди которой высилось крытое строение с горками, лесенками и перекладинами, кубический бред дворовой мысли, окрашенный в кричащие цвета. Мы взобрались по крутой и скользкой лесенке на подобие дозорной вышки, перешли по открытому мостику на просторную крытую площадку, которая защищала нас от дождя шестиугольной крышей и предлагала на выбор спиральную трубу, спуск на канате или волнистую горку с бортиками. Запыхавшись от бега и отдыхая на перилах, мы стали проверять потери: моя правая туфля отхлебнула пару раз из лужи, а на ноге Жени виднелась полоска грязи, хотя её кроссовки остались чудом чистыми. Она достала из сумочки, болтавшейся на пояске весь бег, пачку влажных салфеток и хотела было вытереть пятно, но я, ощутив прилив нежданной нежности, попросил это сделать за неё. Погладив меня в благодарность по волосам, слегка увлажнённым потом и бегом, она встала напротив перил и, приподняв края юбки, забросила поверх ограды левую ногу. Пока я, полуприсев вытирал салфеткой её лодыжку, под приподнятой юбкой показался срединный мысок чёрных слипов. Когда же с омовением ног было покончено, Женя убрала ногу с перил, но я не мог забыть того, что видел, и остался сидеть перед ней на колене. Приоткрыв завесу юбки, я вновь увидел ту чёрную полосу, за которой таилось блаженство. Отвернув пальцем край ткани, я сделал несколько эфемерных поцелуев. Её пальцы вцепились в мои волосы; её левое бедро невольно дрогнуло под моей ладонью от последнего прикосновения. Сдерживая дыхание, я встал и ощутил лёгкое головокружение от прилива крови; Женя, угадав моё намерение, повернулась ко мне спиной и, придерживая рукой платье у талии, опёрлась другой о перила. Её округлые, греко-романской формы гипсовые ягодицы, о которых она в шутку говорила, что это единственная хорошая черта, унаследованная от матери, неизменно приводили меня в плотоядное волнение. Чёрные слипы, подобно ночной тени на снимках полушарий, оттеняли молочные щёки, к которым я любил прислонятся своей небритой щекой. Но больше всего моё сердце сжималось при виде родимого пятна чуть выше той складки, в которой мякоть ягодицы переходила в бедро на правой стороне; оно напоминало очертанием маленький пятачок Австралии, и именно с него я начинал, как правило, обход своих угодий. Но милость дождя не могла длиться вечно, и потому я был вынужден свернуть свой ритуал до робкого поцелуя в нежный континент. Затем я стянул её слипы до колен, извлёк из штанов mon truc, mon aiguillon, mon épée и вложил его туда, куда он назначался испокон веков. А потом — медленный восход по винтовой лестнице на вершину башни, где сияет горячая звезда. Несмотря на то, что я по привычке прикрывал ей ладонью рот, слишком громко выражавший радость, она норовила проглотить мои пальцы; но под дождём нам нечего было бояться, ведь он своей завесой укрывал от взгляда, закрывал нас ненадолго от любопытного мира, и единственные звуки, которые достигали слуха, были равномерные шлепки и вторящие им удары бляшки ремня о бортик.

Недолгий дождь уже иссяк к тому времени, когда я застегнул ширинку. Перекинув через локоть промокшую джинсовку, Женя брела позади меня, шагая медленней обычного, так что мне приходилось дожидаться её. Моим ногам же хотелось идти и идти, а лёгким — пить сырой воздух, который так же, как и я, разрешился от бремени. Мои глаза жадно впитывали глянец промытых улиц и крыш, вымытых окон и сверкающих лужиц. "Что с тобой?" — спросил я, в очередной раз обернувшись к Жене, но спросил без раздражения, а скорее с наивным участием, подобно тому, как нам становится не всё равно, почему качаются деревья или пролетают птицы. На лице Жени всплыла неловкая улыбка. "Мне нужно в туалет", — призналась она. "Ну тогда поторапливайся, а то не успеешь!", — пошутил я. Немного помолчав, она ответила: "Не могу, у меня там может всё пролиться". Поняв, о чём шла речь, я искренне спросил: "Так зачем же ты держишь это в себе? У тебя же были влажные салфетки". "Но я хочу держать это в себе", — ответила она, и тут же невсерьёз добавила, — "Не зря же я тренировала эти мышцы".

Спустя несколько поворотов и сырых пешеходных переходов, мы вошли в одну забегаловку, оформленную в американском вкусе. Она была одна из немногих в городе, что работала допоздна, и мы часто в неё заглядывали, гуляя ночью, чтобы облегчиться и перекусить: к сожалению, первое не дозволялось без второго. Широкий квадратный зал, панорамные окна, красные диванчики, столы со стеклянными покрытиями, игровые автоматы с зацикленной заставкой, висячие телевизоры, плитчатые стены из красного и бежевого, распечатанные в низком качестве плакаты — типичный провинциальный симулякр симулякра. Пока моя подруга приводила себя в порядок в уборной, я околачивался у длинной стойки с пустыми витринами (ибо полночь) и выбирал, чем бы перебить голод, который тотчас обнаружился, как только мы переступили порог заведения — не иначе, они распрыскивают в воздухе что-то слюноточивое. Мой заказ принимала официантка студенческих лет, исполнявшая трагическую роль ночной кассирши. Стандартный девичий набор: обесцвеченные волосы, красные губы, проколотый нос, широкий зад в чёрных джинсах в облипку. Мы сыграли с ней в забавную игру: я называл ей по очереди позиций из меню, а она неизменно отвечала, что такого больше нет. После пяти неудачных попыток я перестал верить в реальность названий и начал вытягивать блюда наугад, как несчастный испытуемый, пытающийся сбить с толку фокусника. Моя официанточка тоже вошла во вкус и вместо первых, полных сожаления, отказов начала задорно мотать головой, размахивая беличьим хвостом на затылке. Увлечённый угадыванием, я чувствовал себя увлекательным мужчиной, которому желает внутри уступить всякая женщина; я льстил себе мыслью, что если бы не любимая мною спутница, то эта круглолицая жрица общепита неизбежно сжалась бы со мной в какой-нибудь тесной и тёмной коморке — если бы у меня, конечно же, остались на то силы, ибо я был, бог свидетель, свирепо голоден и ужасно измотан. В конце концов, мне удалось угадать из этого списка существующее блюдо, и, взяв из тонкой ручки кассовщицы чек (длинные ногти с облезлым лаком), я направился к самому дальнему из мест, подальше от соблазна и чужого уха. Поскольку заведение находилось на первом этаже жилого дома, музыка в нём по ночам не играла, а вместо неё стояла напряжённая, налитая беззвучным сиянием напольных плиток тишина, которая утраивала каждый уроненный звук — уже усевшись на диване, я, например, услыхал, как чихнула в туалете Женя.

Присев напротив меня, моя добрая еврейка отпила содовой из общего стакана, но от пончиков с глазурью отказалась — "мне же лучше", подумал я, уплетая их один за другим, едва пережёвывая и продавливая питательное месиво внутрь горла глотками стылой колы. "Ты ешь, как пёс, — сказала она, — но мне нравится, когда мужчина ест с аппетитом". Её хвалебные слова показались мне косвенным подтверждением моих самовлюблённых мыслей у прилавка (я хотел было взглянуть на то, как там поживает кассирша, но удержался). Женя распустила волосы и подновила помаду на губах; женщина, женщина, ей-богу, женщина, думал я. Сидящая напротив меня на своих богосотворённых ягодицах, подперев рукой свою молочную щёку, эта женщина, в которую я меньше получаса назад излил своё семя и которая пронесла его оттуда досюда, показалась мне уготовленной для меня. Что, если она не приняла ту охранную таблетку, ритуал принятия которой был сбит утерей пачки? Я не видел, чтобы она принимала. Ах, если бы! Если забыть о всех тяготах, которые несёт с собой беременность, я был бы на секунду счастлив, если бы она её не приняла. Какой огромный смысл, какое великолепное значение несёт в себе зачатие, когда оно куда глубже взаимного удовольствия любовников. Я представлял себе само извержение семени в лоно не только как бестолковое разрешение своих любовных мук, но как целенаправленное сотворение и в то же время исполнение слепой воли природы. Сколько в зачатии слито хитрости и беспечности; это же сумасшествие: в один миг решается судьба нового человека! О Женя, воистину, ты — женщина, и я уже вижу тебя с округлённым животом, с набухшей грудью и розоватыми сосками, с налившимися бёдрами, и ты есть загадка, перед которой я чувствую себя бессильным и глупым. Я взял в руки последний пончик, взял без салфетки, не боясь замарать пальцы в подтаявшей глазури, и его замкнутая форма с отверстием посередине показалась мне одновременной непристойной и священной. Вдруг я услышал, как она насвистывает ту мелодию, которая играла этой ночью в моей голове, и когда я спросил её об этом, она беззаботно ответила: "Не помню, откуда она. Просто мне так хорошо, что захотелось её напеть".