Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

Черный вертолет

Сборник
Последний конкурс (2025)

Пронзительно-белое стылое утро, плавно переходящее в столь же безрадостный день. По небу лениво ползут выбросы из пары красно-белых промышленных дымовых труб. Мы с моим пациентом стоим под большим жестяным навесом, расположенным между парой девятиэтажек – когда-то давно здесь собирался стихийный рынок, а теперь осталась только пара лавочек в тени бесполезной кровельно-жестяной конструкции.

Мой пациент – мужчина лет, наверное, сорока. Хотя, скорее всего, помоложе, просто его преждевременно старят две вещи. Одна – очевидная: лишний вес, серое пальто спереди чуть натянулось на брюшке, лицо все в складках. Ко второй нужно присмотреться: это выражение глаз. Его глаза напоминают две погасшие, прогоревшие лампочки. В них ничего нет – ни огня, ни жизни, ни смысла.

Я не тороплю его с рассказом. Я никого никогда не тороплю. Мы условились встретиться именно здесь, под этим бесприютным навесом, в этот час утра. Встреча состоялась – значит, до конца дня я могу в удобном ему темпе заниматься его случаем. Такие правила игры я сам задал, они четко прописаны на моем сайте, состоящем исключительно из заглавной страницы. Я не сторонник ветвящихся структур. Все должно быть на виду.

Пока мужчина курит, я позволяю себе поглазеть на небо, прислушаться к звукам мира. Плавный рокот машин, огибающих поворот неподалеку. Разномастный шум шагов, быстрых и не очень. Где-то на заправке играет радио. Все эти звуки привычны – в том смысле, что они звучат уже довольно давно и устойчиво, – но вот в общую палитру встраивается еще один. Чох-чох-чох, тра-та-та – лениво ползет по небу черный вертолет, помигивая своими бортовыми огоньками. Он появляется будто бы прямо из воздуха, с чистого листа: вот его не было – вот он есть.

Он появляется – и мой пациент меняется в лице. Он бросает сигарету – а может, та сама выпадает у него из пальцев. Наконец-то в его безучастных глазах мельтешат какие-то призраки отклика, отношения. Они прослеживают всю траекторию движущейся по небу машины – до того момента, когда она превращается в неразборчивую точку, темную соринку в небе. Его губы отчаянно дрожат, но он находит в себе силы сказать:

– Какая мерзость… какая мерзость… его здесь быть не должно!

За таким высказыванием может стоять что угодно, но я предпочитаю не делать никаких поспешных выводов. Половина моей работы – внимательно выслушать. Не критикуя, не делая вид, что меня отталкивает что-то в речи подопечного – нарушение здравого смысла, уход от повседневной логики. Когда наши взгляды встречаются, я всем видом даю ему понять, что хочу услышать объяснение.

И оно звучит, хоть и весьма сбивчивое:

– Вы понимаете… понимаете… я с ним уже разобрался однажды. Я совершенно этого не хотел, знаете. Я… просто дал волю чувствам. Мне всегда она говорила: ты все держишь в себе, никогда не понятно, что от тебя ждать. Мы из-за этого ссорились часто. Чаще, чем нужно. Ну, вот однажды я и дал… волю. И знаете, что теперь? Я себя чувствую каким-то куском мяса – без власти, без выбора. Просто бегаю по жизни, надеясь, что все пройдет. Но оно не проходит. И этот шум лопастей… он словно не дает мне остановиться, не дает мне подумать спокойно. Все кажется таким мутным и чужим. И я не знаю, что делать с этим ощущением. – Голос его затухает, и на лицо возвращается пустота, наглядный образ утраты связи с реальностью.

Думаю, на этом этапе можно попробовать кое-что уточнить – тем более, то, что в его речи реально заслуживает внимания, я ухватил:

– Вы говорите, что «уже разобрались» с ним, хоть и этого не хотели. Речь о человеке?

– Нет. О вер… выр… об этом. – Трясущимся пальцем пациент показывает в небо, туда, где темная небесная соринка все еще слегка угадывается, если напрячь зрение.

– Ага. – Кажется, я начинаю понимать. – Вот почему вы сказали, что там его не должно быть, верно?

– Верно. Но… но… – Мужчина надолго замолкает, прячет от меня взгляд, снова пытается курить.        

– Но? – добрым голосом спрашиваю я.

Он машет рукой, одновременно с этим чуть вжимая голову в плечи. Кажется, подобный жест я видел много-много раз. Это отмашка, как от назойливой мухи.

– Да вы ведь не поверите.

Это я тоже много раз проходил. Я терпеливо объясняю ему, что самая суть моей работы с людьми – верить им на слово, верить безоговорочно. Ради этого я здесь. Я готов выслушать самую дикую версию событий. Такую, что неправдоподобнее просто не придумаешь.

Мои слова – это своеобразный тест, простой по своей сути. На параноиков он не работает. Ну и Бог им судья; они – погрешность, довольно-таки предсказуемая. На выдумщиков слова действуют как красная тряпка на быка – их сразу прорывает, и минут через пять я уже без труда ловлю несоответствия, натяжки, просто какие-то незаметные для меня, как выдумщик думает, а на самом деле ясные, как божий день, подколки, призванные сообщить: «Ага, если ты этому поверил, значит, ты просто лопух – слушай дальше, как я упражняюсь в остроумии».

И лишь тем, кому реально есть, что сказать, эти слова реально предназначены – и почти все эти люди, согнутые невидимым бременем, предпочитают от бремени разрешиться.

– Помните, что недавно случилось? – спросил мужчина, выпуская в яркое холодное небо облачка противно пахнущего сигаретного смога. – С вертолетом.

– Да, помню. Он упал в жилом районе. Прямо во двор, неподалеку от детской площадки.

– Пустой, к счастью. – Мужчина вздрогнул. – Я бы себе не простил, если… Ну да ладно, обо всем по порядку. Смотрите, как получилось – вертолет упал, люди погибли, все, кто там на борту был. Но почему тогда они до сих пор летают, эти штуки? Я и раньше гадал, что у них тут за дела. Они ведь как по расписанию… вернее, что значит «как»? У них реально расписание – я его даже составил как-то. Показал ей, а она такая: а зачем тебе это? А я в ответ – ну, как зачем…

– Ну, если один самолет падает где-то – не отменять же все рейсы? – резонно спросил я. – Наверное, их дела все-таки важнее.

– Да, это, конечно… А вот, вот вы скажите, молодой человек. Что у них за дела? Зачем они каждый божий день… по расписанию этому… оттуда – сюда, отсюда – туда?

– Если честно, я не интересовался. – Это абсолютная правда. До сегодняшнего дня меня вертолеты как-то не касались. Хотя, если подумать, если проанализировать наблюдения краем глаза за последнее время, что-то и вправду их стало многовато в небе. Я как-то, помнится, даже заподозрил, что где-то на той стороне залива открыли вертолетный клуб. – Может, какие-то тренировки. Может, патрулирование. Сами ведь знаете, обстановка в последнее время, скажем так, напряженная…

– Я тоже про это подумал. Я даже звонил, выспрашивал. Мне не сказали, конечно. Кто в наше время скажет? И она мне такая говорит: зачем нос совать, куда не следует, внимание к себе привлекать. Но мне нужно было узнать, понимаете, молодой человек? Они мне снятся все время. Эти вертолеты.

– Просто снятся – и все? – Я лениво перебираю в уме всякие возможные значения, хотя и понимаю, что любые популярные толкования – чушь. Так легко представить все эти общие, обтекаемые слова: «Символ мощи и движения, вертолет стоит немалых денег и ассоциируется с властью над воздушным пространством…»

– Поначалу – да, просто снились. И я как-то даже значения не придавал. Понимаете, дом, где я живу – он здесь, совсем неподалеку. Прямо рядом с их воздушной трассой. Из окна эти их лопасти слышно прекрасно. Ну и, казалось бы, неудивительно, что снятся. Когда и в жизни один другого почем зря месит, и за окном эти штуки тоже месят… воздух… Но ведь потом… потом-то мне приснилось, что он упал.

– То есть, хотите сказать, что ваш сон предсказал будущее, – уточнил я.

– Не совсем. Хуже… хуже. – Очередная сигарета, так и не докуренная, полетела ему под ноги. – Сон был очень яркий. В подробностях. Я вот прям видел, как все случилось, вот так же хорошо, как вас сейчас вижу. Он ведь не сразу упал, не камнем с неба. Он почему-то очень уж сильно снижаться начал. И я во сне стою перед окном, вижу это все. Как он заходит прямо тут на посадку, среди домов. От окна до него – будто рукой подать. Даже страх есть какой-то, что лопастью стекла вышибет, если чуть-чуть в сторону возьмет. И я будто даже людей внутри вижу, хотя, этого, конечно, быть не может, это фокус такой во снах неправильный – глянешь на что-нибудь, и оно как бы увеличивается для тебя, хотя ты этого совершенно не осознаешь, как глядел, так и глядишь. И вот он снизился прямо к фонарному столбу… задел, эти, значит, провода… и тогда упал. И тогда и искры были, и пыль столбом. И грохот такой, что по ушам бьет. И как-то сразу потом, после этого всего, я во сне видел, как его, вертолет этот, убирали. Как трупы доставали, паковали в машину специальную. Ну, это время такое во снах сбитое – между событиями важными быстро пролетает, хотя этого совершенно не осозна…

– Я понимаю, – позволил себе перебить его я. – И вы утверждаете, что это приснилось вам до того, как реальная авария произошла.

– Да понимаете ведь, это я эту аварию устроил! – плаксивым голосом выпалил мужчина. – Это я все сделал так, чтобы он упал. Я! Я! Из-за меня!..

Он начал рыдать – неприятно так, будто бы и неискренне, хотя по звуку было совершенно очевидно, что человеку очень плохо. Все началось с каких-то мелких подрагиваний и тихих, сдавленных, лишенных звучания всхлипов. В этот момент глаза его тоже ничего не выражали. Слезы в них если и стояли, то самые поверхностные. Но потом я будто наблюдал прорвавшийся сквозь груду камней бурный поток. Какая-то секунда – и грубо, до раздражения выбритые щеки мужчины стали красными и мокрыми. Под носом размеренным маятником закачалась сопля. В мгновенье ока он стал напоминать человека, измученного какими-то сильнейшими внутренними переживаниями, наложившимися еще и на легкое похмелье.

Но это – только если в глаза не смотреть. Мокрые, они все еще оставались на диво пусты.

Из его сбивчивого дальнейшего рассказа выходило следующее. Снова в него вернулась некая неназванная «она». Наверное, жена. Я не знал, есть ли на пальце пациента кольцо – руки у него были в перчатках. Так или иначе, когда они гуляли с «ней» где-то здесь, она его в чем-то начала упрекать. Вроде как в том, что он слишком часто витает в облаках. Впрочем, это по его словам так выходило – я прекрасно понимал, что о простом невинном «витании» речи не идет. Взгляд! Я понятия не имел, что могло сделать его таким неприятным, невыразительным в такой степени, что это казалось оскорбительным. При этом в голосе мужчины звучали весьма достоверные нотки отчаяния – он будто взаправду боялся, что его не так услышат, поймут не все, что он хотел бы сказать.

 – Она говорила, что я больше не вижу ее, что мои мысли куда-то уводят меня от нее, и она переживает за меня… за нас… Но я ведь сам не понимаю, как так получилось. Все словно размыто вокруг меня, как будто я тону в воде. Я хотел бы вернуться назад, пояснить все для нее, объяснить, что я не хочу терять себя… ее не хочу терять. Но слова застревают, и все таким напрасным кажется. И это злит, понимаете? Очень злит. Просто страшно становится. Полное отчаяние. И вот когда она опять сказала, что я слишком много в себе держу… я снова услышал, как этот вертолет по небу пашет. Звук такой противный, однообразный… И я вспомнил этот свой сон, и, понимаете, так напрягся, сосредоточился весь. Все, что у меня внутри, как бы на этот вертолет устремил. И приказал ему – мысленно – упади, зараза. Просто откажи на лету. Откажи и ухни. Да хоть бы и прямо на меня, и на нее вдобавок.

Пациент помолчал. Слез в его глазах больше не было. Они все высохли, причем очень уж быстро, подозрительно быстро.

– Я, понимаете, в тот момент реально много понял. О себе. И о том, что она права вообще-то. Я много там держу, внутри. Но это все, что я держу… Оно плохое. Оно очень нехорошее. И такое лучше крепко держать. И даже не думать в ту сторону. Но я вот подумал. Я как будто проклинал кого-то, как эти бабки-колдуньи. Наговаривал.

– И что, в тот же день случилась авария? – осведомился я, почти ожидая услышать «да», но он нашел, чем меня удивить:

– Ха, да вот еще. Если бы все так просто делалось. Я с того дня, с той ссоры, себе такую забаву завел… Я с расписанием сверился и точно один вертолет себе выбрал. Чтобы, как вам это сказать, силы впустую не рассеивались, понимаете? Чтобы накопительный эффект был. И даже, бывало, у них смены какие-то бывали… Один раз черный вертолет летает, а другой раз – какой-то оранжевый, что ли, с полосой на боку. Так вот я следил, чтобы только черному от меня доставалось. Как увижу – так сразу радуюсь прямо-таки. И знай себе повторяю про себя – давай, зараза, падай уже, сколько я еще тебя проклинать буду? А впрочем, неважно, сколько, я тебя все равно доконаю, и упадешь ты ровно так, как мне снилось. И он…

Пациент снова изменился. Весь сжался, будто уходя в себя как можно глубже.

– Знаете, молодой человек… Это вот очень непросто все… когда сны сбываются. Был у меня товарищ, вот ему постоянно какая-то девушка снилась… и они с ней того-этого, сами же понимаете… и вот он говорил, вот бы так уже в жизни было, ведь он в нее почти уже поверил, как в реальность какую-то, до того сон прилипчивый был. Вот я в то утро встал, плохо спал – мы с ней ссорились опять… по пустякам, как водится… и когда к окну подошел – я же был совершенно не готов! Я даже сперва подумал, что сплю все еще. Вот все говорят, знаете, если хотите понять, где сон, а где нет, вы себя ущипните. Но я никогда не щипал. Я во снах предметы бью и на осколки наступаю. И если не больно – значит, сон. Ну, в руках у меня чашка была – и я ее как хватану о подоконник… И как раз почти одновременно, как осколки брызнули… он и рухнул. И по окну трещины пошли. Чудом не лопнуло, чтобы прямо в лицо мне… хотя лучше бы лопнуло, конечно…

Я попытался себе представить эту сцену. Сейчас я вспомнил, что даже видел репортаж местных новостей про этот случай. Все-таки случай громкий. Вертолет поднимали на кранах, весь покореженный. Под ним лежали перекрученные обломки всякого детско-площадочного реквизита. Лошадки, «грибочки», качельки. Тела экипажа – три человека, – упаковали в мешки, и только мешки камера и засняла. Немножко небывалое зрелище. Как из сна. Все оплакивали погибших и благодарили счастливый случай за то, что упал вертолет не на дома. И не на каких-нибудь беспечных пешеходов.

Вынырнув из мыслей, я поморщился от боли – пациент схватил меня за руку и притянул к себе, понизив голос до шепота, звучащего абсурдно спокойно:

– А на следующую ночь я уже другой сон увидел. Будто я стою на той самой площадке – и себя со стороны вижу. Как проклинал. Как из-за своих дурацких проблем кому-то несчастья желал. И что из меня выходило при этом. Страшно, понимаешь? То, что выходило. Но это еще что. Потом ко мне он подошел. Я его даже толком не разглядел, он как бы из-за спины ко мне подобрался. Может, даже, не подошел, а подполз, длинный такой. Что-то мне говорил, а что – не помню. Много голосов сразу, один на другой наложились. И вот после этого… после этого больше мне вертолеты не снились. Вообще ни разу. Потом другое началось. Хуже.

«Куда уж хуже», – чуть не сказал вслух я, а потом, сложив в уме два и два, сказал ему:

– Я понимаю. Сейчас над нами пролетел черный вертолет. Он похож на тот, что недавно разбился. Отсюда, с земли, кажется, будто он – тот же самый, верно? Тот же самый, что раннее разбился.

Пациент сделал страшные глаза.

– Ничего не кажется. Это тот же самый. Это призрак вертолета, понимаешь? Никто про него ничего не знает. Я дозвонился-таки. Нашел одного человека знающего, узнал все про это их расписание. И знаешь, что? Никто в это время вылетать не должен. Они этот рейс сняли. Ну, там люди тоже суеверные бывают, знаешь. Подвинули ровно на пятнадцать минут. И вот ты посмотри… – Мужчина прищелкнул пальцами и показал в небо. – Смотри, смотри. Я все это время про себя считал. Пять… четыре… три…

Когда после его «один», с задержкой в секунду-другую, появилась другая винтокрылая машина – на этот раз белая с синей полосой на борту, – я, в общем-то, не удивился. Большая часть истории, поведанной пациентом, не казалась неправдоподобной. Ничего удивительного или нового в мысли о том, что узконаправленная дотошная мысль воздействует в той или иной мере на реальность, не было. Иногда, сдается мне, реальность вполне готова подыграть таким вот отчаявшимся душам. Вовлечь их в водоворот совпадений, чтобы потом исторгнуть назад, в самое обычное течение событий, с… чем, собственно? С ярким опытом? С верой во что-то новое? Я не знал.

Так или иначе, вертолет протарахтел мимо, а моя вера в складность изложения начала, к сожалению, рассыпаться.

– Вертолет-призрак остается незамеченным в воздушном пространстве, просвечиваемым со всех сторон, – сообщил я как можно более участливо. – Его видите не только вы, но никаких мер не принимается. Никто не пытается его… ну… сбить, не знаю? Это же, как ни крути, летательный объект, проводящий несанкционированный полет.

– А вот тут непонятно. – Пациент нервно поерзал на месте. – Тот человек, он говорит, что будто бы видит иногда… И ты вот точно видел. И она, конечно. Она сказала, зачем ты на них все время смотришь? А я ей, посмотри, посмотри, он снова летает! И она посмотрела. Увидела. И сказала – не может быть, чтобы был тот самый. Просто очередной. Новый. Но я-то точно знаю, что это никакой не вертолет. Это какая-то… мерзость. Из сна. И ничего хорошего мне от нее не будет. Знаешь, я тебе что скажу? Я даже видел, где он садится. – Хватка на моей руке стала сильнее прежней. – Хочешь, поедем туда? Вот прямо сейчас?..

И я не отказался. С чего бы вдруг?

Мы сели в междугородний автобус. Я заплатил за двоих. Я всегда так делаю, если вдруг подворачивается оказия. Пациент всю дорогу бубнил о том, как хорошо, что я согласился. Рад был, что я не соврал в том маленьком тексте на сайте. Что не смалодушничал. Теперь и ему как-то посмелее! И, может быть, вертолет реально другой, и ничего страшного не произойдет, и…

Я позволял вертолетному бреду мягко течь мимо моих мыслей. Я чутко прислушивался к внутреннему опустошению. К тому, что скрывалось во мне самом, и никогда не показывалось наружу. Не находило отражения, например, в выражении глаз.

Я убеждал себя, причем долгое время, что всю эту авантюру – встречи с сумасшедшими, выслушивание их историй, – я затеял в интересах исследовательской работы. У меня имелись какие-то подготовительные бумаги, честно. Какие-то оформительские стандарты. Но время шло, и я, глядя на растущую кипу бумаг, понимал, что никто никогда не рассмотрит этот труд как сколько-нибудь научный. История про человека, у которого умерли дочь и жена, попали в аварию, и теперь он их слышит в одном конкретном углу комнаты, может даже общаться. Или вот, почти инверсия: мать лишилась взрослого сына, не может найти утешения, а он все ищет встречи с ней, во снах, говорит, что ей нужно что-то найти, что-то доделать здесь за него… А вот история человека, который не может продать книгу. Он написал ее от руки, в ней – великая мудрость. На скамейках в городских парках он оставил объявление: «Продаю МУДРОСТЬ. Ищите меня после 20:00 в таком-то месте… Недорого…»

Мне не попадались буйные сумасшедшие, хотя втайне я надеялся именно на них. Можно сказать, смерти искал. Но зря. Беззубый социум, не может подкинуть мне достойный выверт сюжета. Неспособен обнажить передо мной тайные механизмы универсума. Я разговаривал об этом с одним другом, и он предложил мне записаться добровольцем в какой-нибудь полк, их так много в наши дни. «Вот там ты все механизмы увидишь наглядно». Может, он и прав. Но что-то меня сомнения гложут. Значит, я просто трус?..

С ужасом я осознал, что мне, похоже, вообще редко снятся сны.

Мы вышли из автобуса, и мужчина уверенно повел меня к какому-то пустырю. Оказалось вполне живописное местечко – я здесь раньше не бывал. Пустырь зарос чахлой травой, побитой ранними заморозками, и выходил прямо к заливу. Я подошел, посмотрел на воду и камни. Ну, как-то так я себе это и представлял. Никакого откровения не случилось.

Мы с моим пациентом уселись на песок, и он разговорился. Он поведал мне немножко о своей жизни. О том, как ее встретил. Ну, у нее даже имя, оказывается, было. И их отношения не были, как мне сначала показалось, выстроены на пассивной агрессии. На самом деле, люди жили вполне себе душа в душу. Долгие годы вместе. Всякое происходило – разлады и слады, мажоры и миноры. Вот только детей Бог не дал. Что, вроде как, плохо…

  Он почти показался мне счастливым, почти излеченным от этой ужасной пустоты глаз, когда вертолет все-таки прилетел.

Он вспахивал смеркшийся полуденный воздух лопастями, и я почти сразу понял, что с ним что-то не так. Наверное, дело было даже не в том, что он слегка просвечивал, как медуза на свету. Дело было в чем-то другом – и я совершенно неожиданно понял, что мне просто не хватает слов, чтобы это «другое» описать. Вот передо мной явление – красноватый вихрь, что удерживался растекшимися спиралями времени; на месте кабины – таинственное око, глупо таращащееся из стального захвата. Явление парило не в нашей реальности, не в нашем воздухе, а, наверное, поверх него – винты, похожие на спицы, маниакально вращались, металлическое сердце билось в ритме неведомых частот, разрезая воздух на клочья несбывшихся мечтаний, растворяясь и собираясь вновь, словно само оно – порошок и пыль Вселенной, растворенной в вихре иллюзий. Могло ли описанное такими словами быть вертолетом по-настоящему?

Мой пациент не стал спасаться бегством, как я того ожидал. Он смиренно склонил голову и, не глядя на меня, сказал:

– Ну, это, наверное, за мной. Спасибо вам, молодой человек.

Он уверенно, хоть и дрожа, зашагал в сторону явления, уже обзаведшегося болтающейся до земли веревочной лесенкой. На самом ее конце болталась темная фигура. Человеческая, но ее ноги завивались длинным гибким хвостом и переплетались с лестницей. Трепеща на ветру, как какая-то темная марионетка, она что-то говорила множеством голосов, но все они тонули в гуле и жужжании лопастей.

Когда пациент оказался прямо под ней, что-то произошло – какое-то мимолетное резкое движение, – и больше он не стоял на земле. И я не видел его больше никогда – только когда веревочная лестница сматывалась, мне показалось, будто на ней, как марионетка на ниточке, кто-то все еще болтается, не в силах совладать с турбулентными потоками воздуха.

И вертолет снялся прочь. Он взмыл в небо, зеркально отражавшее воды залива – хотя, по идее, это залив должен был отражать небо, – и бултыхнулся в пузырчатое скопление туч. Еще какое-то время рокот звучал, но все слабее и слабее, а потом и вовсе затих.

Когда вскоре после этого в небе появилась другая винтокрылая машина – белая с синей полосой на борту, как и должно быть – я почти удивился. Большая часть истории, случившейся со мной, теперь казалась неправдоподобной. Ничего удивительного или нового в мысли о том, что призраки из снов иногда прорываются в реальность, не было. Иногда, думаю, реальность вполне готова сама по себе подыграть таким, как я – вовлечь в водоворот совпадений, чтобы потом исторгнуть назад, в самое обычное течение событий, с… а с чем, собственно? С ярким опытом? С верой во что-то новое? Я не знал.