Алхимия Святой Ники
- Сборник
- Девчачий конкурс (2026)
Я родилась на заре нового века — в 1900 году от Рождества Христова, на Беломорском берегу.
Шла третья седмица Великого Поста, когда море стоит во льдах, а рыбаки меряют сосульки на крышах, чтобы по их длине понять, затянется ли зима.
— Добрая икра в феврале не проклюнется, — усмехнулся отец, когда я появилась на свет.
Папа носил густую бороду, по праздникам надевал бобровую шапку и владел большой рыбной факторией, хотя помором не был. Наш купецкий клан происходил из Сибири, отец был верен синодальному православию, и местные поморы так никогда и не приняли папу за своего.
Поморы улыбались отцу в лицо, но за спиной ругали его нехристем и плевали в следы папиных сапог на снегу. Что много хуже — не нанимались к нам в факторию, ловили рыбу в наших водах и отказывались вести с папой дела.
— Окуни жрут кита, — процедил в бороду отец и стал нанимать рыбаков-норвежцев.
Это не помогло. Губернские коммерческие суды неизменно вставали на сторону поморов во всех тяжбах, ситуация еще ухудшилась после указа о свободе вероисповедания 1905 года, когда поморов перестали считать раскольниками, а Олонецкую губернию возглавил новый губернатор — человек леволиберальных взглядов, откровенно сочувствовавший аборигенам — и как сектантам, и как народным промысловикам.
Отец писал жалобы в Петербург, но всё утонуло в имперской волоките…
— Коли пошёл ледоход — жди шторма, — ругался отец после первой русской революции.
Папа становился всё мрачнее, а рыбы у нас — всё меньше. Хотя сети поморов полнились, а их мелкие артели множились.
— Раскольники на Вальпургиеву ночь собираются на проклятом островке в устье Выга и швыряют что-то в воду! — утешал папу местный архиепископ-черносотенец, — Они несут дары морским чертям, в обмен на рыбу!
Отец на это только качал головой.
Неудивительно, что я выросла в одиночестве, воспитанная Севером — морскими штормами, зимними очагами, криками чаек, житиями святых и французскими романами — библиотека у нас была богатая, а папа дал мне классическое домашнее образование.
В 1914 началась война с немцами, а отец попытался поправить наше состояние, вложив прибыль в хлебные тресты.
— На прикорм и полудохлый карась приплывёт, — хмуро сказал отец.
Это оказалось очередной папиной ошибкой. Война затянулась, уже в 1916 были введены твердые закупочные цены на хлеб, это нас чуть не разорило.
Я же тем временем достигла шестнадцати лет и стала молодой девушкой — причем по общему мнению довольно красивой.
— Большую щуку начиняют яблоком и ставят в центр стола, — облизнулся отец.
И решил все свои проблемы одним точным ударом — добился моей помолвки с губернаторским сыном.
Разумеется, я немедленно сбежала из дома — вместе с каким-то офицериком, героем войны, приехавшим к нам в город с фронта на побывку.
Однако мы не доехали даже до Петрозаводска, когда жандармский патруль снял нас с поезда, выяснилось, что мой возлюбленный дезертир, причем укравший чужой мундир и награды. Моего любимого отправили в крепость, меня — обратно на север, к отцу.
Когда я вернулась в отчий дом — отец стоял возле жарко натопленного очага и жёг французские романы, которыми я зачитывалась. В пламени пылали Сидони Колетт, Ален-Фурнье — уже сгинувший к тому времени на фронтах войны, Ромен Роллан, Анна Арладаар…
— Сколько сетей не ставь — а сельдь всё на нерест прёт! — усмехнулся в бороду отец.
На дворе стоял февраль 1917, с Белого моря задували ледяные ветра, а рыбаки прислушивались к огню — если дрова трещат громко, то и морозы будут трескучими. В тот февраль трещали даже французские книжки в нашей печке…
От отца я узнала, что Олонецкий губернатор после скандала больше не хочет видеть меня своей невесткой — моя помолвка была расторгнута.
На следующее утро меня увезли в далекую женскую обитель Святой Юнии — еще дальше на Север, за Кемь, в страшные и глухие места. Морозы стояли такие, что слёзы замерзали у меня на щеках.
Через две недели в обитель в один день прибыли две беды — я, да еще весть об отречении Императора.
***
Конечно, я могла бежать, но бежать было некуда и незачем. Я не ждала больше ничего хорошего — ни от мира, ни от Бога, ни от предававших меня мужчин. Я сохранила свою девственность, которую не успел отнять обманщик-дезертир, но похоронила заживо мою душу.
И не было для этого лучшего места, чем монастырь Святой Юнии, ибо он был как могила. Обитель располагалась в пещерах, на каменном Беломорском берегу — пустоты шли в самую глубь Земли, откуда исходил подземный жар, он согревал монахинь суровыми зимами. А еще ниже, еще глубже…
— Там помещается ад, — объяснила мне в первый же день игуменья Кира, — И горит адский пламень — каждой грешнице в назидание.
Меня обучили монастырском уставу, а еще объяснили, что в пещеры Святой Юнии никогда не ступала нога мужчины — это место посвящено Богородице, так что любой мужчина, кто попытается проникнуть в обитель, умрёт на месте от кары с Небес. Дважды в месяц однако приплывал на лодке священник — чтобы исповедать и причастить сестёр в церкви, стоявшей на каменном фьорде, выше входа в пещеры.
Два года продлилось моё послушание, а потом — на день Всех Святых, от века Богу угодивших — меня отправили на маленький каменистый островок, где обитал отшельник. Отшельник был стар и слеп, подвизался на островке, приняв великую схиму и питая себя одной рыбой и дождевой водой, среди монахинь он почитался пророком. И каждую послушницу, готовую к постригу, отвозили к нему на остров, чтобы она получила личное откровение.
Старец оказался древним и иссохшим, его когда-то черное одеяние стало серым от морской соли и крепкого северного ветра…
— Придет черная книга. Она погубит тебя, — сказал мне отшельник, — Придёт Предтеча. И четверо Всадников Апокалипсиса, твоего, сестра. Они будут судить тебя и осудят. Ты будешь пировать на крови, ты убьешь тысячи людей! Своей рукой. Тебе не место здесь. Оставь нашу обитель. Уйди в мир!
Шёл 1919 год, стояла весна, небо над морем было пустым и бескрайним, как моя душа, а ветер — легким, как поцелуй матери. Я ничего не поняла. И была слишком напугана, чтобы об этом сказать.
— Я знаю, что ты не уйдешь, — произнес наконец старец, голосом острым, как крик чайки, — Тебе некуда идти. Да будет так, по воле Божьей. Ты примешь постриг под именем Ника.
Ника. Имя языческой богини! Впрочем, после, когда я вернулась в обитель, мне объяснили, что в святцах Ника есть.
Так я монахиней — невестой Христовой.
***
Меня поселили в новую келью, глубоко под землей в пещерах, где не утихает жар от подземного пламени. Дали мне лежанку, набитую мхом, свечей, да еще икону Богородицы и жестяной умывальник с раковиной и ведром. Мою келью, просто углубление в стене пещерного коридора, строили не люди, а сам Господь — в Адамовы времена, когда подземные воды пробили здесь ход в глубины земной тверди.
Над выходом из кельи крепилась большая дубовая балка — почерневшая, времен еще Ивана Грозного. Сестры говорили, что эту балку привезли сюда много сотен лет назад — когда первые насельницы монастыря бежали из Новгорода на Вольный Север, спасаясь от гнева безумного царя.
— Большевики прислали нам письмо из Петрозаводска, — сказала мне как-то после утренней молитвы игуменья Кира, — Хотят опись всех наших ценностей. А у нас из ценностей только вера Христова, да еще древняя библиотека. Дворянок и гимназисток у нас нет, так что ты, сестра, пожалуй, сойдешь к делу. Ты учена языкам, вот и займись описью библиотеки. Только самые ценные книги пиши отдельно — о них мы большевикам сообщать не станем.
Так я стала монастырским писарем, и труд мой занял годы. Он продолжился и после того, как мы отослали примерную, сделанную на глазок опись большевикам — библиотека, помещавшая в глубинах пещер, где посуше и потеплее, оказалась огромной. Книги когда-то вывезли из Новгорода, еще в Иоанновы времена, и здесь были манускрипты на всех языках мира. На церковнославянском, болгарском, сербском, даже латинская ересь… В древнейших свитках я смогла с замершим сердцем прочесть имена авторов — Цицерона, Вергилия, Аристофана — но дальше этого дело не пошло. Я не знала ни латыни, ни древнегреческого. Гувернантка в свое время выучила меня немецкому и французскому, но и эти мои знания оказались бесполезными — здесь были средневековые кодексы на этих языках, но сами языки были старыми, еще средневекового извода.
Так что я несла моё послушание в библиотеке, часто не понимая, с чем именно я имею дело…
***
Наступил странный октябрь 1921, отчасти он был уже ноябрем — если считать по новому стилю большевиков.
В день памяти Святого ветхозаветного пророка Иоля я проснулась в моей келье в ужасе, со слезами на глазах. Снаружи монастыря бушевало море — в тот день был большой шторм, и я не запомнила моих снов.
Как писарь, я был освобождена от общего устава, так что свершила молитву Богородице, подкрепила себя клюквой и треской, ибо день был скоромным, а потом отправилась в библиотеку.
Там, среди трепета свечного пламени и древних шкафов, срубленных из карельской лиственницы, моя рука вдруг дрогнула — и очередная свечка упала, закатилась за шкаф…
Пожар в таком месте — страшен, так что я быстро нагнала свечку-беглянку и затоптала огонь. А потом вдруг заметила то, чего не видела раньше — за шкафом на стене был оттиснут крест. Я поднесла свет ближе и убедилась, что крест — особого рода, такой обычно наносят на могилы упырей, чтобы они не восстали и не беспокоили живых.
Сама же стена — серая, не пещерный камень, а старая глиняная кладка.
Так я поняла, что сюда что-то или кого-то замуровали, и тут же испугалась. Я воззвала к Божьему милосердию, но оно оказалось слабее моего любопытства.
Я раздобыла молоток и разбила замурованную стенку, за ней оказалась ниша, а внутри ниши — книжка. Одна-единственная. В черной обложке.
В библиотеке вдруг стало нестерпимо жарко, и так я поняла, что ад приближается ко мне. Но и этому предупреждению я не вняла. Я села, открыла книгу в случайном месте и стала читать.
Манускрипт был средневековым, написан, насколько я поняла, на идиш. Я этого языка не знала, но догадалась по его сходству с немецким. А еще здесь был перевод на русский, сделанный прямо в книге — поверх строчек, косым почерком гимназистки XIX века.
Какая-то неизвестная монахиня, моя предшественница на должности писаря, возможно урожденная еврейка, начала переводить книгу — но, осознав с чем имеет дело, поспешила замуровать манускрипт, убрать с глаз долой, похоронить заживо, как хоронят вампира или упыря, или жертвенную деву в фундаменте крепости…
«… Послушай, сын, из всех же видов темной магии самым наитемнейшим является голем. Это тот сорт искусства, к которому никогда не стоит прибегать гоям. Иудеям это также не дозволено, за исключением особых случаев — оговоренных мудрецами и Законом. Чтобы создать голема возьми слюну, возьми огорелую кожу, возьми кровь девственницы, возьми волосы кающейся, возьми умерший плод — получеловека-полузверя. Смешай всё в алхимической реторте и расщепи собственную душу на части. Так родится голем. Однако не думай, сын, что ты сможешь управлять существом...»
Я захлопнула книгу и почувствовала, как у меня на голове, под монашескими апостольником и клобуком, умерла и поседела прядь волос.
Господи, что я прочитала?
Схватив свечу и книгу, я отошла в угол библиотеки, и там, в пламени и слезах, сожгла манускрипт, я затоптала ногами тлевшие остатки обложки из кожи — то ли воловьей, а то ли человечьей…
Послышались легкие быстрые шаги — и я безошибочно узнала по звукам игуменью Киру. Что я ей скажу, если настоятельница спросит о запахе гари, если спросит — что и зачем я здесь жгла?
Я спрятала недогоревшую обложку среди других книг, а игуменья про гарь ничего не сказала.
— Оставь книги. У нас в обители новая послушница, она только что приплыла, — сообщила мне настоятельница, — Она из Петрограда — и она большая грешница и блядь. Да простит мне Господь эти злые слова, но я должна быть точна. Новую сестру зовут Акулина, её направил сюда духовник на покаяние в тяжких грехах. Девушка она образованная, как и ты. Я думаю, это подвиг как раз тебе по силам— ты станешь духовной матерью Акулине. Скажешь мне потом, выйдет ли из неё монахиня.
Тогда я ощутила в сердце холод и испугалась — в третий раз за тот странный день.
***
Акулину поставили на самые грязные работы — чистить выгребные ямы. В святых пещерах нужду справлять было нельзя, а на воздухе зимой холодно. Так что отхожие места у нас были крытыми, на морском берегу. В камне были выдолблены поганые ямы, которые Акулине и следовало опорожнить.
— Если надо — поработаю и говновозом! — весело сказала мне Акулина, — Мои грехи вопиют и требуют искупления, я сама попросилась, сама!
Я сначала только смотрела, как Акулина работает, а потом не выдержала и стала помогать.
Акулина тем временем мне исповедалась, не в порядке таинства, а просто как подружке. Однако исповедь её быстро превратилась в увлекательную историю — так святость стремительно обращается в грех, так человек, только что живой, обращается в мертвеца…
Акулина сразу очаровала меня.
Оказалось, что она из крестьянок, но и правда образованная, владевшая грамотой. Акулина была старше меня на несколько лет, но очень красивая — было в её лице что-то иконописное, даже ангельское. Еще девочкой сбежав из дома, Акулина подалась к хлыстам и несколько лет была в секте. Потом уехала в Петроград и там задумала стать литератором. Акулина наряжалась мужчиной — в синие штаны и белую косоворотку, в черные казацкие сапоги, красила ногти черной сажей — и так выступала в Петроградских литературных салонах, читала свои рассказы.
Был у неё особо любимый публикой рассказ — о том, как ученые выучились помещать человеческую душу в неживые предметы. Акулина имела огромный успех, даже стала знаменита среди Петроградской богемы. Она рассказывала мне, что целовалась с самим Сергеем Есениным, а вот другой поэт, Николай Клюев, почему-то отверг её приставания.
Впрочем, уже после Февральского переворота, Акулине наскучила столица. Девушка однажды пережила духовное рождение — покаялась и в прошлом сектантстве и в своих литературных выходках — и стала посещать православный храм. Именно там духовник и посоветовал ей понести покаяние — отправиться в самый далекий монастырь, куда она только сможет добраться, и там стать трудницей, а потом возможно и монахиней…
Акулина, конечно, уже давно была не девицей, и именно это в ней меня почему-то очаровывало особенно. Мы быстро подружились. А после тяжелых и грязных работ — отправились вместе в баню. Бани у нас располагались в пещерах, где в одном из подземных залов бил из земли горячий ключ. Вообще, насельницам запрещалось мыться в бане вместе, исключение делалось лишь в случаях особенной нечистоты.
У нас с Акулиной был именно такой случай, мы только что вычистили отхожие места.
Девушка всё болтала, и речь её текла, как ручеек. В бане мы разделись.
— А хочешь покажу тебе, как целуется Сергей Есенин?
И она показала.
***
Той же ночью, в моей келье, я рыдала и искусала себе губы в кровь.
Я теперь поняла причину моего утреннего ужаса. Под обителью, в глубинах тверди, расположен ад — а в аду, как известно, рождается безжалостное время, пожирающее людей и несущее смерть. Ад здесь совсем близко, а значит близок и источник времени. Вот почему со временем в монастыре творятся странные вещи — сперва может придти следствие, а уже потом причина. Сперва страх, а уже потом грех.
Первую часть ночи я полоскала у жестяной раковины рот — еще, еще и еще — желая очиститься, я сплевывала в раковину, пока мой рот не стал сухим, как пустынь аскета.
Но очищение не шло. Грех жег меня изнутри нестерпимым жаром, и мои слёзы душили меня.
Как же я могла? Как теперь покажусь перед Господом на Страшном Суде?
Вторую часть ночи я провела в молитвах. Я была как Адам, спрятавшийся в саду Эдемском, что уже перестал быть Раем...
Господи, Господи, сегодня в бане — это была не я!
***
Я уснула лишь под утро, а проснувшись — обнаружила в раковине мою вчерашнюю слюну, которую я наплевала. Я промыла раковину несколькими ковшами воды, я терла её щеткой, ковыряла ногтям и даже ножом, но ничего не помогало. Слюна застыла, будто окаменела, обратилась в вечный лёд. Её нельзя было убрать.
Потом я ощутила, что кто-то стоит позади меня. Рогатый, враг рода человеческого!
Но обернувшись я только увидела, что на дубовой балке над входом проступила черная латинская буква — F.
Знаки моих грехов, они были повсюду — там и там. Несмываемые и непрощаемые. Я не знала, что всё это значит, но общий смысл был понятен — я мечена великой метой грешницы и Вавилонской бляди…
После утренней молитвы я подошла к игуменье Кире.
— Что скажешь про Акулину? — спросила настоятельница.
— Акулина — падшая женщина. Козлище среди овечек. Ей здесь не место, матушка!
— Я так и думала, — кивнула игуменья, — Я изгоню её немедленно.
***
За нами наконец пришли в день памяти Святого Афанасия, архиепископа Александрийского — в начале мая 1922. Полгода уже минуло с тех пор, как была изгнана из обители Акулина. На Белом море кончился ледоход, и вместе с его концом к нам на корабле прибыл человек в кожанке — с наганом и отрядом вооруженных красноармейцев.
— Ну хватит, гражданки попадьи, нажировались, — сообщил комиссар, — Вот декрет, вот печать. Народы России голодают. Будем у вас сейчас изымать все ценности.
Мы остались в пещерах, а с комиссаром вышла говорить одна игуменья Кира.
— В обитель не может войти мужчина, — объяснила игуменья, — Мы вам сами всё вынесем и сдадим.
Комиссар достал наган и застрелил игуменью одним выстрелом — прямо в лицо.
— А ну-ка, ребятушки! Лезьте в ихние пещеры и тащите всё поповское золотишко. И монашкам там прошарьте все их дырки — али какая чего припрятала в своих монашьих недрах…
Красноармейцы разухабились. Самый разухабистый и краснощекий из них полез первым… Грянул гром, хотя молнии не было, и небо оставалось ясным. Но красноармеец упал замертво, с застывшей маской похоти на лице, которая даже не успела обратиться в гримасу ужаса.
Комиссар потыкал мертвеца сапогом, потом погрозил небесам кулаком:
— Нет никакого Бога! Слышишь, Бог, нет тебя! Наука доказала! А ну-ка, солдатушки-браво-ребятушки…
— Мы туда не пойдем, — перебили командира испуганные красноармейцы.
Но комиссар не растерялся.
— И не надо, товарищи. Плевать на их золотишко. В бумаге напишем, что нету ничего у них. А монашек — замуруем. Тащите, ребята, аммонал и грузите у пещеры. Всё тута взорвать!
Красноармейцы принялись таскать на берег ящики со взрывчаткой.
Это был последний день монастыря Святой Юнии. Кто-то из сестер принял подвиг мученичества и остался в пещерах, погибнув под завалами — в тот день или позже. Я и еще несколько слабых духом спаслись через тайный ход, выходивший на морской берег дальше к северу.
Я взяла с собой только знаки грехов моих — взяла жестяную мойку, где застыла моя слюна, да еще дубовую балку, где была начертана неведомым латинская буква F.
Ибо куда бы не шёл человек — грехи он несёт с собой.
Уже вдали от красноармейцев, выбравшись на поверхность, мы услышали грохот, увидели столп дыма, восходящий к небесам…
А дальше пути сестёр разделились. Я больше никого из них никогда не видела.
***
В августе 1922 на Преображение в Успенский пост я пришла в Петрозаводск.
Я была как юродивая — босая, со сбитыми в кровь ногами, в рванине, едва живая от голода. Я катила перед собой деревянную тачку, а в ней лежали мои раковина и дубовая балка.
Я считала себя святой, ибо нашла новый способ подвижничества — я носила свои грехи отдельно от себя, заключенными в предметы. Рассказы Акулины про души живых людей, спрятанные в неживую материю, не прошли для меня даром. Раковина и балка были грешными. Я — нет.
О том, чтобы перестать быть монахиней, не могло быть и речи, я была навечно повенчана с Христом, я знала это. Это было мне легко — мой вид в ту пору был столь ужасен, что мной брезговали даже как женщиной.
На Петрозаводском вокзале я встретила железнодорожного начальника. Он долго и пристально глядел на меня, попыхивая папиросой.
— Как же ты так себя довела, товарищ женщина?
— Вот так вот.
— Ты откуда к нам такая?
— Из Кеми.
— Из Кеми… Пешком дошла? Ай сильна. Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик… Так ведь говорят?
— Не знаю, как говорят. Дайте хлеба, Христа ради.
— Хлеба мы тунеядцам теперь не даём, при советской-то власти, — сообщил железнодорожный начальник, — Зато вон там на путях стоит паровоз. Видишь этого красавца? Немец. Трофейный. Зовут его — BR38. Серия такая, понимаешь? Вот только этот паровоз — сирота. Машинист у него есть, а кочегара — нету. Некому паровоз кормить топливом. Вот и стоит, мается без дела. Сразу говори мне, женщина, пойдешь кочегаром? Ты, я вижу, баба сильная. Сдюжишь? Хлебца дадим. Да еще табаку добавим.
— Табаку я не курю, а кочегарить сумею. Если научите.
***
Так я стала кочегаром. Спала я прямо в котельной паровоза, там же столовалась, сюда же я втиснула и мою раковину, и мою дубовую балку. Я привыкла к тесноте еще в моей монастырской келье, я была привычна и к тяжелому труду, и к недостатку сна — как каждая монахиня — так что работала я без сменщиков.
Я кочегарила, раздевшись догола, и жар паровозной топки грел меня, как грели раньше подземные огни святой обители. Монастырь Святой Юнии не погиб, как думали большевики — его часть была тайно сохранена мной здесь, внутри германского трофейного паровоза.
Машинист, конечно, счёл меня безумной — но ему было всё равно. Он был уже стар, он только вёл машину, пил самогон и иногда ругал большевиков, а больше не делал ничего. А кроме машиниста я ни с кем не виделась, когда грузили уголь — обычно пряталась.
Рейсы были нерегулярными, ходили мы между Петрозаводском и Петроградом…
***
Это случилось в октябре 1923 на день памяти мучеников Сергия и Вакха.
Я уснула в котельной, на полном ходу машины, я выучилась спать как кошка — урывками.
И мне приснилась подземная баня на горячих источниках — та, где я была с Акулиной. Жар от камня, пар в воздухе. Я проснулась и некоторое время никак не могла понять, где я — в жаркой бане или возле паровозной топки…
А потом я ощутила жар другого рода — тот, что горит в каждом женском сердце и между женских чресел.
— НИКА, — назвал меня по имени громовой голос, — НИКА!
Кто здесь? Кто это?
Никого не было. Машинист был в кабине, а поезд летел среди ночных карельских лесов.
— ГУТТЕН НАХТ, НИКА, — произнёс голос по-немецки.
И тогда я поняла. Германский паровоз говорил со мной.
— МОЯ МИЛАЯ ФРОЙЛЯЙН... ОТДАЙСЯ МНЕ. ОТДАЙСЯ МНЕ И Я УМЧУ ТЕБЯ В СКАЗОЧНЫЙ БИЛЕФЕЛЬД — ГОРОД, КОТОРОГО НЕ СУЩЕСТВУЕТ. НА МОЮ ФАТТЕРЛЯНД, НА МОЮ РОДИНУ! МЫ ОБЪЕДЕМ С ТОБОЙ ВЕСЬ МИР, И Я ПОКАЖУ ТЕБЕ СКАЗОЧНЫЙ РЛЬЕХ, Я ПОДАРЮ ТЕБЕ ВСЕ РОЗЫ МИРА…
Я уже была вся мокрая, я истекала девичьим потом и сладостью.
Что мне Акулина? Та была лишь девчонкой. И что мне мужчины? Они — ничто, когда есть этот немец-гигант — это средоточение стали, жара, скорости и силы…
Я высунулась в окно, чтобы охладиться, но потом, не в силах стерпеть искушения, распахнула двери и полезла, голой как была, на крышу машины — на полном ходу. Черный стальной корпус паровоза скользил под ногами, но меня манила труба на крыше — огромная, мощная, пульсирующая паром…
Я добралась до цели и обняла трубу. Как мне засунуть её себе между ножек, как, как, как, как, почему не влезает…
А в небе летели звезды, а вокруг проносился темный ночной лес, а пар сжигал меня до костей.
***
Машинист обнаружил меня, когда у машины пропала тяга.
Топка почти погасла, а я лежала в котельной на полу — с сожженными до мяса руками, которыми я там на крыше обнимала паровозную трубу. Я была совершенно голая и в экстазе ласкала себя окровавленной пятерней, бормоча что-то по-немецки.
Машинист сначала достал припрятанную бутыль самогона и сделал большой глоток. Потом сплюнул. И только потом сказал:
— Психичка. Вставай, тягу давай! А если не хочешь, чтобы начальство узнало — будешь мне отдавать полушку хлебных карточек. Хрррр тьфу на тебя! Как же бабы при большевиках дуреют. Не было такого при Керенском.
Я же поняла, что во мне живет бес — бес похоти. Машинист так и не сообразил, что я только что отдалась паровозу, но сама-то я это прекрасно понимала.
Следующие несколько дней я провела в молитвах и рыданиях, я соскоблила с рук мою сожженную кожу — я ковыряла её ножом и сбрасывала в жестяную раковину, как ящерица. Так в раковине к моей слюне прибавилась кожа — её ошметки со временем почернели и намертво присохли.
Пусть так. Эта раковина была для меня духовным инструментом, алхимической ретортой — я сливала в неё мои грехи и моё безумие, а сама оставалась чистой, святой!
То была тончайшая операция духовного рода, и мне не жалко было рук. Остальное мое тело не пострадало, разве только волоски между ног чуть подпалились — ими я терлась о паровозную трубу...
Когда я соскребла кожу в раковину — мне полегчало. Господи, это была не я. Это бес.
Так я решила. И когда решила, на дубовой балке проступил очередной знак. На этот раз цифра — 6.
***
Наступило лето 1927 года и день памяти мученика Феодота Анкирского — солнечный и ветреный. Солнечные блики играли на корпусе паровоза BR38 – машина стояла на Финляндском вокзале, только что из депо, чисто вымытая, прекрасная.
И я — тоже прекрасная. Ожоги на руках я скрыла кожаными перчатками, на мне новенькая синенькая униформа машиниста, и на кокарде фуражки у меня скрещенные молоточек и ключ.
Мне 27 лет, и я все еще девственница. Это — единственное что осталось еще от прошлой монахини. Это, да еще моя святость. Я теперь понимала, что чтобы стать святой, не нужны ни молитвы, ни аскезы, ни покаяние, ни даже вера. Достаточно одной жестяной раковины. Сосуда, посредством которого избавляешься от греха и достигаешь непорочности.
И девственность тоже не нужна…
В тот день странный молодой человек заговорил со мной первым. Он заметил меня, когда я стояла в дверях кабины паровоза, и закричал с перрона:
— Ох-ох-ох. Вы ли это, моя прекрасная МАШИНДЕВА?
— Что?
— МАШИНДЕВА. ПАРОВОЗОВОЖАТАЯ. Я читал про вас в газете, я видел ваше КАРТОФОТО там. Правда ли, что вы одна обслуживаете этого зверюгу? Что вы сразу и МАШИНИСТИНЯ, и КОЧЕГАРЫНЯ?
— Да. Я совмещаю три должности — и машинист, и кочегар, и еще, кстати, помощник машиниста. И я такая одна во всем Советском Союзе и во всем мире. У меня с этим паровозом особые отношения, товарищ. А почему вы так странно говорите?
— Ах-ах-ах. Я забыл представиться, простите. Я поэт. Поэт-футурист. Я тут собирал солнечные лучи на перроне. Ловил солнце, понимаете? Я сегодня СОЛНЦЕЛОВ. Но вы, товарищ МАШИН-ВОДИТЕЛЬНИЦА, сияете ярче любого Солнца, ярче тысячи солнц! Хотите я вам прямо сейчас состряпаю стишок про вас… Ох, простите, а представиться-то я опять забыл… Меня зовут…
Но мне было всё равно, как его зовут. Я просто затащила паренька в кабину и захлопнула дверцу.
Он взял меня прямо над жестяной раковиной — так что туда пролилась моя девственная кровь.
Я выкинула клявшегося мне в вечной любви голого поэта из кабины паровоза уже на обратном пути в Петрозаводск, в районе станции Лодейное поле. Предварительно сбавила ход, чтобы парень не разбился, следом вышвырнула и его одежду.
Потом, не отрываясь от управления машиной, поглядела на дубовую балку. Там появилась очередная цифра — 0.
Я пожала плечами.
Господи, я не просила создавать меня такой блядью. Ты создал, Ты сделал
***
1928 год, лето, Крым, приморский курорт.
Я теперь езжу по всему СССР — меня ставят на те маршруты, где недовыполняется план перевозок, потому что мой паровоз самый быстрый во всей стране. И на моем синем мундире почетный знак машиниста, врученный мне лично наркомом путей сообщения Яном Эрнестовичем Рудзутаком.
Живу я всё еще внутри паровоза. Я теперь с ним одно целое.
Южная ночь, мы стоим на ночной погрузке, и жар невыносим — не жар топки, но адский пламень внутри меня — и я знаю, кто я сегодня и что мне делать.
У меня еще пара часов в запасе. Я раздеваюсь догола, оставляю только перчатки на изуродованных руках, покидаю вокзал и никем не замеченная добегаю до моря — оно тут рядом…
Плавать я выучилась еще в детстве, в северных речках, так что ныряю и плыву вдоль набережной.
Мне нужен мужчина. Любой обычный советский мужчина… Но городок у моря спит и пуст.
Наконец замечаю дворника — с метлой, в белом фартуке. Дворник стоит на набережной и громко ругает голубей — что они всё вокруг загадили, а ведь завтра в город приезжает с визитом лично товарищ Каганович — вот дворник и наводит чистоту в этот глухой час…
Я швартую свое девичье тело, по лесенке взбегаю наверх на набережную — голая, как была.
Дворник замечает меня и от удивления роняет метлу…
— Русалка! Русалка, мать твою, из моря!
— Тихо…
Я подхожу ближе, кладу мокрый палец ему на усы.
***
Через час возвращаюсь в паровоз. Погрузка уже окончена, но прежде чем тронуться — нужно принести покаяние. Я беру нож, срезаю себе волосы, бросаю в жестяную раковину.
Вот, я принесла жертву, я пострадала, а значит — чиста.
Я знаю, что не забеременею от дворника — как и раньше не забеременела от поэта. Святые не беременеют, не рожают. В Царствие Небесном не женятся и замуж не выходят.
Я зажигаю свет в котельном отделении. И вижу, что на дубовой балке появилась цифра — 3.
***
Теперь я уже не знала ни года, ни времени. Наш поезд застрял где-то в глухой тайге, за Уралом — так далеко от Москвы, что здесь и времени-то не существует.
Проезда нет, пути впереди завалило — лесная буря. Ждём.
Я выхожу из кабины, а вокруг шумит и бушует лес…
Там кто-то есть. Кто-то зовёт меня — чтобы поставить точку в моей истории.
Я понимаю, что сейчас осень — снега еще нет, но ветер холодный и такой свирепый, что валит с ног. И из леса глядят огромные желтые глаза.
Я быстро сбегаю вниз по железнодорожной насыпи, пробираюсь сквозь кусты и ветки, и вот — я уже среди сосен. И на меня смотрит огромный медведь — чудище, больше того, которого я видела в зоопарке, раз в пять.
Значит, медведь?
Медведь. До чего же я докатилась. Видел бы сейчас меня папа...
— Кто ты?
— Царь лесной. Великий шаман. Хозяин тайги. Я звал тебя, Ника. Я создал Канал Связи между нами. Я отведу тебя в лесную чащу, где пляшет якутская Богиня Смерти. Мы будем смотреть на Отражение её танца в болотной воде — ибо никто не может взглянуть на танец богини прямо и остаться в живых.
— А может быть лучше перейдем сразу к делу?
Я начинаю расстегивать ремень на штанах. А медведь тем временем нависает надо мной и упирается лапами в древние сосны — чтобы не раздавить меня своей тушей, ибо весит он, как паровоз.
Сосны качаются и качаются, и теперь не только от ветра, не только от бури…
Когда я вернулась обратно в паровоз — никаких цифр на дубовой балке больше не появилось.
***
— Вы беременны, — сообщил мне доктор через два месяца.
И вот тогда я испугалась.
— Совершенно невозможно.
— Ну-ну. Успокойтесь, милочка. Вы, надеюсь, понимаете, что я беременную девушку допустить до работы кочегаром никак не могу…
— Я машинист! И я — не беременна. Я буду работать! Паровоз…
— Паровоз потерпит без вас.
— Не потерпит!
— Послушайте, есть же санитарные нормы…
— Есть план перевозок! И вы, доктор, хотите его нам сорвать. Скажите честно, вы вредитель? Или хуже того — может быть, троцкист?
Теперь я вспомнила, какой был год. 1933-й.
Доктор поморщился, но декретный отпуск мне открывать не стал.
***
Я родила через четырнадцать месяцев — на день преподобного святителя Георгия Митиленского. Он же в народе Акулинин день. Рыбаки на севере говорили, что в этот день просыпаются русалки и утаскивают на дно неосторожных…
Мой ребеночек родился на скорости 140 километров в час, прямо в котельной — я разогнала немецкую машину до максимума, до мирового рекорда. Среди огня и пара, среди лесов и степей, среди стука колёс и гула паровозной топки родилось оно — дитя пятерых — Акулины, паровоза, поэта, дворника и медведя. Их дитя, а не моё.
Я была одна, я сама у себя приняла роды. Пуповину отгрызла, а в руке держала раскаленную докрасна в топке лопату — чтобы умертвить рожденную тварь сразу же.
Я понимала, к чему всё идёт. И звук ревущей машины заглушил все мои родовые крики…
Тварь, вылезшая из меня, напоминала помесь человека и медведя — крупная, зубастая, мохнатая, с когтями, но человечьим лицом. Она тут же поползла к жестяной раковине. А я была слишком слаба, чтобы остановить монстра…
Я бессмысленно махнула лопатой, но не дотянулась.
И вот — человекомедведь прыгнул в раковину. Там гулко и громко вскрикнул и испустил дух. Теперь там, в раковине, собрались слюна, обгорелая кожа, кровь девственницы, волосы кающейся и умерший плод — получеловек-полузверь. Всё было, как было. Все слагаемые уравнения встали на свои места. Сбылось то, о чем предупреждал меня много лет назад в черной книге еврейский мистик.
Обряд был неостановим, как летящий сквозь ночь паровоз. Любой машинист знает — остановить поезд быстро невозможно. Я и не смогла…
Я кое-как поднялась на ноги, перепачканная кровью, копотью, собственным страхом и бессилием. И на дубовой балке проступила, медленно и величественно, последняя цифра — 1.
Я теперь знала, что отныне свободна от похоти навсегда. Однако какой ценой? Вся моя похоть, все мои пороки теперь собрались там — в раковине. Алхимическое расщепление души было окончено, но я сама устрашилась дел рук своих.
А в раковине уже всё бурлило — как в кастрюле закипевшего борща в столовой железнодорожников. И жар паровозной топик согревал варево…
Из раковины высунулась рука, моя рука! Потом голова — тоже моя, потом показались плечи и грудь. Из раковины на свет являлась моя точная копия.
Я ударила лопатой, но копия была сильнее — она отбила удар. Выхватила у меня лопату, а потом вылезла из раковины целиком, распахнула дверь и на полном ходу поезда выпрыгнула…
Господи, пусть ОНО разобьется!
Я швырнула следом в распахнутую дверь раковину — теперь в ней осталась лишь бурая жижа на дне, швырнула дубовую балку с буквой и цифрами — так и не разгаданными — я надеялась, что копию раздавит этими предметами, убьет.
Но всё ухнуло в ночь, во тьму. Вокруг лес, а паровоз несется на полной скорости, ничего не разглядишь…
***
Три дня спустя я пришла в контору и сказала, что больше не могу исполнять обязанности машиниста и кочегара одновременно. Отныне я буду только вести поезд, требовалось нанять мне помощников, как и велел железнодорожный регламент.
В конторе спорить не стали, когда увидели меня поседевшей — на моей голове не осталось ни одного тёмного волоса — а еще постаревшей разом на несколько лет.
***
Самое страшное началось позже, когда пришли сны.
Мне снились праздничные актовые залы — завешанные алыми кумачами и портретами вождя. Была оргия, и водка вперемешку с мужским семенем лились рекой. Там были мужчины в форме, и я отдавала себя каждому.
— Вы готовы исполнить свой революционный долг, товарищ?
— Всегда готова, товарищ Ягода!
Во сне я раздвигала ноги, я даже пробовала эту ягоду на вкус.
Потом, разгоряченные спиртом и похотью, мы шли в застенки — там мы допрашивали, пытали и убивали, и я лично расстреливала людей сотнями…
Генеральный комиссар государственной безопасности Генрих Ягода страстно придерживал меня за бедра:
— Выпрямите спину, товарищ, и держите браунинг ровнее — чтобы бить изменникам прямо в голову…
Разгадка снов пришла ко мне страшным откровением, на Духов день, в 1936. Мне на глаза попалась заметка в газете «Гудок» — о разоблачении заговора германо-польско-японских шпионов среди железнодорожников.
Заметка сопровождалась фотографией храброй чекистки, раскрывшей заговор — девушка во всем была, как я — только при петлицах лейтенанта государственной безопасности, с целыми необоженными руками, с темными волосами без крапа седины, она выглядела намного моложе, а в объектив смотрела яростно.
Так я узнала, что моя копия жива и делает карьеру в органах НКВД.
***
Ягода был разоблачен и арестован в 1936, из газеты «Правда» я узнала, что он всё это время был вредителем, а новым наркомом внутренних дел неожиданно стала молодая женщина.
В стремительной карьере, сделанной моей копией, не было ничего удивительного — на вершинах советского государства тогда бушевали вихри времени, можно было вознестись в один миг, и также быстро упасть…
Тогда я поняла, что мне конец.
Но пришли за мной позже — холодной зимой 1937, в третью седмицу Великого Поста, на день моего рождения.
Наш поезд тогда стоял в Псковской области, на станции Дно. Я была одна — помощник и кочегар ушли в вокзальный буфет.
Копия явилась за мной лично, она влезла ко мне в кабину паровоза в кожанке, с браунингом в кобуре, в фуражке с красной звездой, стуча сапогами. С ней было всего трое бойцов.
— Документы! — потребовала нарком.
Я отдала паспорт.
— Так-так-так… — она пролистала паспорт, как картежник листает колоду, — Гражданка, вы — воровка. Вы украли мою личность. Ника Медныч — это я. И карточка здесь тоже моя вклеена. Кроме того, вы украли моё лицо.
— Совпадение…
— Совпадение? Не думаю. Пиф-паф. Вы убиты, гражданка. Вы убиты на месте при попытке к бегству.
Тогда я поняла, что никакого следствия не будет. А будет только отчаяние этой последней секунды — продленное туда, в Вечность…
Господи, помилуй.
Что я наделала?
Нарком достала из кобуры браунинг и застрелила меня одним точным выстрелом — в сердце.
***
Газета «Правда», 21 марта 1937 г.
«...Получены наконец достоверные подробности таинственного дела, имевшего место месяц назад — об исчезновении прошлого наркома внутренних дел товарища Ники Медныч. Контрреволюция тогда распространяла упорные слухи — дескать товарищ Медныч отправилась в Псковскую область и там якобы бесследно растворилась.
Однако благодаря деятельным усилиям, предпринятым, между прочим, новым наркомом товарищем Ежовым — тайну можно считать разгаданной. Установлено, и это установлено совершенно ясно, что товарищ Медныч была похищена бандой троцкисто-американско-британских шпионов. Подонки целую неделю пытали отважную девушку и требовали от неё только одно — погубить товарища СТАЛИНА. Товарищ Медныч, верная революционным идеалам, губить товарища СТАЛИНА наотрез отказалась. За что и была жестоко убита, а тело её было растворено выродками в кислоте, потому и до сих пор не обнаружено.
Советский народ в едином порыве требует покарать троцкистких ублюдков, совершивших контрреволюционный акт убийства чекистки. А память и подвиг товарища Медныч — увековечить путём установки ей памятного монумента. Предложение советского народа было горячо поддержано товарищем СТАЛИНЫМ, всегда чутко слушающим волю трудящихся.
Товарищ Ника Медныч — навсегда останется в наших сердцах образцом моральной чистоты, высокой революционной нравственности, непорочности и непоколебимости...»
***
Говорят, у древних иудеев был козёл отпущения — на него возлагались грехи народа, а потом он изгонялся на мучительную смерть в пустыню. Но горе тому, кто породит козла отпущения из собственного мяса, из собственной души и крови.