Барбарэа барбарэ
- Сборник
- Последний конкурс (2025)
Шумный город Емплуококка, опоясанный кольцом подвижной реки, кишел жизнью, как гнилой плод, источающий сладкий мёд разложения. Здесь, в районе Восьми Черствых Хлебов, где улицы были узки, словно прищур заезжих торговцев кошенилью, а крыши смыкались рублеными краями черепиц, воздух был густ от запаха жареной речной рыбы и человечьей нужды. Именно здесь, в харчевне «Унылый Форштевень» столовался Опоясывающий Гребень Скалистых Утесов, или сокращенно, Огсу — варвар из Гръкха.
Внешний вид варвара бросался в глаза, как мошка пустыни Липскнекх, да будут сожжены ее гнезда в чистилищах богини Урд. Лицо его, обветренное степными бурями, сохраняло печать былых битв — многочисленными шрамами было усеяно оно от подбородка до макушки, где волосы росли чуть реже, разделенные бледной полосой соединительной ткани. Перед ним стояла высушенная тыква содержащая меж стенок своих дешёвое яблочное вино, которое он пил медленно, с мрачной сосредоточенностью, словно исполнял долгую и неприятную обязанность.
Его не окружали, но на него смотрели, чуть исподлобья, косясь или мельком. В его существовании была тяжесть, чуждая болтливой суете Емплуококки. Он был подобен старому и побитому жизнью петуху, забредшему на двор к пёстрым курам.
И вот к его столу подсел невысокий отпрыск Кульвана, хранивший в темноте капюшона огни далеких и сумрачных миров.
Назвавшись Кикаутлином, он любезно заказал для Огсу тыкву яблочного вина. Тонкий, вертлявый, с дрожащим голосом фанатика и резкой жестикуляцией, он пах красильней и серой. Он был болтлив, как сорока, и так же ненадёжен в суждениях.
-Варвар! — начал он, потирая бледные костлявые руки. — Я знаю, что ты человек дела. И у меня есть для тебя дело. Выгодное.
Варвар медленно перевёл на него взгляд. Его глаза, цвета старого железа, ничего не выражали.
-Говори в течении семи ударов моего сильного сердца или проваливай прочь, — произнёс он. Голос его был низок и глух, как удар камнем о камень в подземном каверне.
-Дело в том, что моей группе аколитов из Ганиса необходимо добыть один древний фолиант неисчислимой ценности, варвар , — понизив свой мерзкий голос, зашептал Кикаутлин. — У древнего Гондгобля, в башне над рекой, где обитают юркие рыбы Кхе. Гримуар Древней, как глубины озера Еа, мысли. Он ничего не стоит, сам по себе, понимаешь? Ни золота, ни власти. Но для знающих… Для таких, как я… Это ключ!
-Зачем им это? — спросил Варвар.
-Чтобы понять! — воскликнул Кикаутлин, и десятки глаз его загорелись нездоровым оранжевым блеском. — Чтобы постичь, из чего соткана реальность! Они всё скрывают, эти архивариусы, эти магистры! Они прячут истину от нас, простых смертных! Мы хотим её вырвать!
Варвар помолчал, выпил ещё глоток вина. Оно было кислым и терпким.
-А Гондгобль? Архивариус?
-Что Гондгобль? — отмахнулся Кикаутлин. — Йе'мазгкха ас фарен шти! Он сторожит пыль. Он не понимает, что держит в руках. Он спит, а мы бодрствуем! Он верит в догмы, а мы ищем доказательства! Украсть? Ты называешь это кражей? Я называю это освобождением!
И тут Огсу произнёс нечто, отчего Кикаутлин онемел.
-Барбарэа барбарэ! А если всё, что ты ищешь, — ложь? Если в гримуаре нет никакой истины? Если ты огорчишь Гондгобля ради пустоты?
Кикаутлин заморгал, его фанатизм лишился опоры.
-Ты не понимаешь! Это знание! Высшее знание!
-Знание ради знания, аш манга'иэ — медленно проговорил Варвар, глядя в свою чашу. — Голод, который не утоляется. Ты как дикарь степей Йэтли, который, увидев своё отражение в водах Чунга, решил, что нашёл другого человека, и пытается с ним заговорить. Ты утонешь в этой воде, Кикаутлин. Барбарэа барбарэ.
Между ними повисло тяжёлое молчание. Диалог, начавшийся как авантюрное предложение, обернулся внезапным и ядовитым спором.
-Ты смеёшься? — зашипел наконец алхимик. — Ты, дикое семя мохнатых котов, пес странствий, восторг битвы, учишь меня о знании? Ты? Что верит в своих лесных духов и каменных идолов?
Варвар кивнул на сосуд из тыквы в своей руке.
-Я верю в копошение червей под босыми ногами. В надежную тяжесть топора в сильной руке. В боль раны и во вкус хлеба. Это — истина. А твои мудрости — это призраки. Ты хочешь украсть призрак, чтобы доказать самому себе, что ты не призрак. Бессмысленно.
-Значит, ты отказываешься? — Кикаутлин вскочил, его тщедушная фигура тряслась от ярости под смрадным балахоном.
-Отказываюсь, — просто сказал Варвар и повернулся к нему спиной, прекращая разговор.
Кикаутлин, сверкая огнями под капюшоном, выскользнул из трактира. А Огсу сидел ещё долго, глядя на мутное вино в своем кувшине. Он думал не о скрижали, не об алхимике, а о той бездонной, страшной свободе, что открывается человеку, когда он понимает, что никакой высшей истины, возможно, и нет. И что остаётся тогда? Только земля под ногами. Тяжесть топора. И молчание.
* * *
Емплуококка был городом контрастов. Выше него, на утёсе, чернели зиккураты Магистериума, где архимагистры в шитых зеленым робах вели бесконечные диспуты о природе. А внизу, в Утреде — так называли каменоломни, кормившие город строительным камнем, — царил иной закон. Закон силы, соленого пота и выжженной шкуры.
Именно сюда, в Утред, пришёл Огсу после той странной беседы с алхимиком. Его тянуло к простоте физического труда, к ясности жизни через усилие, когда боль в мышцах заменяет мышление. Он нанялся на день таскать гранитные глыбы, и его исполинская сила вызывала среди рабочих смесь восхищения и животного страха.
В полдень, когда жара стояла в листве и камень раскалялся так, что можно было пожарить яйцо, рабочие собрались в тени навеса за скудной похлёбкой. И тут к ним поднялся человек.
Его звали Вилен, и он не был похож на других рабочих. Руки его были в мозолях, но взгляд — не тупой от усталости, а горящий, острый, пронзительный. Он был чахоточно худ и плешив, но в его осанке была странная уверенность пророка.
-Братья! — начал он, и призыв его, негромкий, но чёткий, прорезал гул усталых голосов.
Все замолчали. Варвар, сидевший поодаль, прекратил жевать и поднял взгляд.
-Вы мните, что вы просто рабы? Что ваш удел — рождаться в асбестовой пыли, трудиться до кровавого пота и умирать в безвестности, пока магистры копят свои знания, а маркитанты — богатства? Вы ошибаетесь!
Он обвёл их горящим взглядом.
-Вы — сила! Вы — те, кто держит на своих плечах этот город! Без ваших рук не встанет ни один зиккурат, не поедет ни одна колесница, не испечётся хлеб! Вы — соль земли! Но вас заставили забыть об этом. Вам сказали, что вы — ничто.
Рабочие переглядывались. Кто-то хмурился, кто-то смотрел с любопытством.
-Я говорю вам: хватит! Хватит ждать милости от сильных! Хватит верить, что после смерти вас ждёт лучший мир, среди богов! Единственный мир, который нам нужен, — мы можем построить его здесь! Своими руками!
-И как же? — хрипло сплюнув спросил седой каменотёс, опираясь на кирку. — Пойти и перебить всех магов?
Вилен покачал головой, и на его губах появилась улыбка фанатика.
-Нет, брат, эстеро ке'шья!. Это путь в никуда. Мы должны объединиться. Не в банду, не в шайку, а в Братство. Братство всех, кто трудится. От каменотёса до конюха, от пекаря до углежога. Мы откажемся работать на них. Мы будем работать друг для друга! Мы создадим свой мир внутри этого гнилого! Где не будет хозяев и рабов, где орудия труда будут принадлежать всем, а плоды труда делиться по справедливости! Где последний кусок хлеба будет делиться пополам с голодным! Где знание, которое прячут маги, станет достоянием каждого! Мы построим новое общество. Общество Равенства и Братства!
Тишина стала звенящей. Идеи Вилена были дики и непостижимы, как магия. Но в них была страшная и сокрушительная логика.
-Ты зовёшь нас к бунту, — мрачно произнёс тот же седой каменотёс.
-Я зову вас к строительству! — воскликнул Вилен. — Они строят свои зиккураты из оникса, а мы построим наш храм из простого гранита! Храм человеческого братства! И он будет прочнее, ибо построен на правде! На правде нашего общего труда!
Варвар слушал, не двигаясь. Он смотрел на Вилена, как на редкого и опасного зверя. В его словах не было корысти Кикаутлина. Была страшная, всепоглощающая вера. Вера, ради которой можно было перевернуть мир и утопить его в крови. Это была не вера в богов или духов, а вера в человека. И от этого она была ещё страшнее.
-Ты веришь в людей, сын несчастья? — вдруг громко спросил Огсу. Его грубый, от долгого молчания, голос заставил всех вздрогнуть.
Вилен повернулся к нему, встретив взгляд стальных глаз.
-Я верю в их волю! В то, кем они могут стать, — ответил он без тени сомнения.
-Люди слабы, — сказал Варвар. — Они жадны, трусливы, ленивы. Они предают. Ты хочешь строить храм из гнилого дерева. Барбарэа барбарэ.
-Я хочу выжечь из них эту гниль, степной зверь! — парировал Вилен. — Очистить их огнём общей идеи! Заставить их подняться выше своей природы!
-В том числе силой?
-Если потребуется! Чтобы освободить тысячи, иногда приходится заковать в цепи десятки. Это горько, но это необходимо, а'эш назг эа!.
Варвар медленно покачал головой. Он видел перед собой не святого и не злодея. Он видел ещё одного одержимого. Алхимик хотел украсть знание для себя и своей аколитской общины. Этот человек хотел украсть будущее у всего человечества и перекроить его по своему чертежу. И тот, и другой были готовы принести в жертву настоящее ради призрака.
-Твой храм будет построен на костях, — тихо произнёс Варвар. — И в его подвалах всегда будет пахнуть кровью. Барбарэа барбарэ.
Он встал и пошёл прочь, обратно к каменной глыбе. К простой, понятной, бездушной тяжести. Он чувствовал, как в воздухе Емплуококки, густом от магии и порока, зародилась новая, невиданная зараза — зараза абсолютной веры в земное счастье. И от этой заразы не было спасения ни в работе, ни в топоре.
* * *
Великий город Емплуококки содрогнулся. В Магистериуме объявили тревогу: Гондгобль сообщил, что похищен древний фолиант — артефакт, якобы хранящий таинственное знание Древних. По городу, как лживые аспиды, поползли слухи: одни говорили, что книга открывает путь к бессмертию, другие — что она способна низвергнуть магию, третьи — что на ней просто записан рецепт идеального вина. Но факт оставался фактом: город трясло в лихорадке.
Огсу, чьё имя уже связывали с исчезновением алхимика Кикаутлина, стал главным подозреваемым. Слушающие Тишину нашли его в той же каменоломне, где он скрывался, пытаясь заглушить тяжким трудом навязчивые мысли о словах Вилена. Стерегущие порядок бронёвники, закованные в черную сталь, окружили его.
— Варвар Огсу! Ты обвиняешься в краже древнего артефакта и, возможно, в убийстве алхимика Кикаутлина! Сопротивляться бесполезно!
Варвар медленно поднялся, его огромная фигура заслонила солнце. Он не потянулся к оружию. Вместо этого он произнёс:
— Ведите меня к Хранителю Семени Гондгоблю.
Эта просьба была так неожиданна, что вождь бронёвников растерялся, ибо обычно воры не просятся к своим жертвам. После короткого раздумья его просьбу решили удовлетворить — могущественные и так хотели его допросить.
Башня Гондгобля парила над самым обрывом, откуда открывался вид на всё богатство портового города и копошащихся в нём, как муравьи, людей. В ониксовом зале, заваленном свитками и обглоданными собаками ребрами свиней, их ждал не седой старец, а человек в полотняной маске. Сияющий Жрец Хеплиаквана. Рядом с ним, в цепях, сидел на полу Кикаутлин, грешник ордена аколитов. Алхимик испуганно ёкнул, увидев Варвара.
— Ну что ж, — ледяным, как утесы Гркхъ тоном начал Хеплиаквана. — Вонючего алхимика привели только что, теперь дикарь. Где фолиант, неразумные?
— Прежде чем отвечать, я хочу, чтобы здесь был ещё один человек, — сказал Варвар, глядя в окно. — Вилен, из каменоломен. Его «Братство» уже, наверное, шепчется в каждом углу полиса. Приведите его.
Жрец, изумлённый наглостью варвара, было начал гневную тираду, но один из магов шепнул ему что-то на ухо. Имя Вилена было уже известно Магистериуму как имя смутьяна. Было определено, что это шанс разобраться с двумя угрозами сразу.
Через два часа ожидания, привели Вилена. Он был бледен, но держался с тем же фанатичным достоинством. Его взгляд встретился со взглядом Варвара, и в нём читалось недоумение.
Комната заполнилась. С одной стороны — магистры и Жрец, олицетворение старого, магического порядка. С другой — трое: Варвар-одиночка, одержимый знанием алхимик и пророк социальной утопии. Три разных ответа на один и тот же вопрос: «Что не так с этим миром?»
— Теперь говори, безродный — приказал Хеплиаквана. — Где гримуар?
Варвар повернулся к Кикаутлину.
— Ты хотел её украсть. Но не смог. Потому что в ночь кражи я пришёл к башне первым. Не чтобы помочь тебе, а чтобы остановить.
Все замерли.
— В харчевне я сказал ему, — Варвар кивнул на Кикаутлина, — что его поиски бессмысленны. Но он не слушал. Я подождал его у лаза в башню. Я не хотел его убивать, лишь оттолкнул. Он упал, ударился головой и потерял сознание. Я унёс его прочь, чтобы он не навлёк на себя гнев Магистериума. А когда вернулся гримуара уже не было.
В комнате повисло ошеломлённое молчание.
— Врёшь! — крикнул Хеплиаквана. — Кто же его взял?
Варвар медленно перевёл взгляд на Вилена.
— Он.
Вилен побледнел ещё больше. — Это безумие! Я не вор!
— Ты не вор, — согласился Варвар. — Ты — строитель. Ты сказал это сам. Ты хотел построить новый мир. А для этого тебе нужно было оружие. Не меч и не заклинание. Идея. Сильная, как чума. И ты понял, что фолиант Гондгобля — идеальное оружие.
— Что ты несёшь? — прошипел Вилен, но в его глазах мелькнула паника.
— В гримуаре нет никакого великого знания, — голос Варвара был спокоен и тяжел, как жернов, перетирающий рожь. — Я спросил у одного старого, как пучины Серого Моря чародея, что он слышал о нем. Он сказал, что его главное свойство — не хранить истину, а уничтожать её. Он стирает нанесённые на него письмена, оставляя лишь чистую поверхность. Истина в том, что фолиант — это обман. Чистый лист.
Варвар шагнул к Вилену.
— Ты хотел не украсть его, а уничтожить. Но не физически. Ты хотел стереть древние догмы, которые держат этот мир, и написать на этом «чистом листе» свою собственную правду. Правду о Братстве, о Равенстве, о новом мире. Ты хотел объявить, что сам артефакт Древних, сама история, подтверждает твоё учение! Что это и есть та самая Истина, которую скрывали маги! Ты хотел сделать гримуар своим главным оружием!
Вилен отшатнулся, словно от удара. Его собственная идея, вывернутая наизнанку, предстала перед ним в своём истинном, уродливом свете. Он хотел не освободить знание, а подменить его своей ложью.
— Где он? — тихо, но грозно спросил Гондгобль.
Вилен, сломленный, снял с пояса бурдюк для воды, открыв его потайной карман, он достал небольшую книгу. Хеплиаквана взял ее в руки, раскрыл и показал Гондгоблю. Все смотрели на чистые, немые страницы. Не было ни великого знания, ни страшной силы. Была лишь пустота.
Кикаутлин, алхимик, смотрел с ужасом. Вся его жизнь, все его поиски оказались бессмысленны. Он искал Истину, а нашёл лишь её отсутствие.
Гондгобль смотрел на неё с холодным разочарованием. Реликвия, которую он охранял, была ничем.
Вилен смотрел в пол. Его мечта о великом новом мире рухнула, обнажив то, что стояло за ней — жажду власти, прикрытую красивыми словами.
И только Огсу смотрел на них всех бесстрастно. На мага, верящего в силу. На алхимика, верящего в знание. На пророка, верящего в идею. И на немую бумагу, не верящую ни во что.
— Ваши боги — призраки, — глухо произнёс он. — Ваши истины — песок. А эти страницы — вот они. Реальны. Пусты. И молчат. Может быть, в этом их единственная мудрость, барбарэа барбарэ.
Он развернулся и, не дожидаясь разрешения, пошёл к выходу. Бронёвники расступились, не смея его остановить. Он уходил из зиккурата, из города, обратно в бескрайнюю степь, где нет ни магии, ни утопий, а есть только ветер, земля и простое, неоспоримое бытие.
А за его спиной в роскошном ониксовом зале оставались трое одержимых, разбившихся о собственные иллюзии, и пустая книга, хранившая великое знание о том, что никакого великого знания не существует.