Ног не поднимая
- Сборник
- Новогодний конкурс имени Тиматы (2022–2023)
Наконец сумерки окончательно сменились серым рассветом. С неба падали одиночные, крупные снежные хлопья. Ветра не было. Грен возвращался домой, медленно шагая усталой походкой выполнившего свой долг человека. Свой топор – топор дровосека – тяжелый, с широким острым лезвием, он держал на плече.
Целую ночь Грен, братья Олеф и Гизмо, рябой и рыжий, а также толстый Тог и другие молодцы, крепкие мужчины деревни, жгли двенадцать больших костров на поляне слева от деревни, там, где дорога делает изгиб, спускаясь к реке.
Весь день перед холодным Самхеймом – ночью духов, ночью мертвецов, они стучали топорами, сбивая сухие сучья с сосен и елей, выискивали старые и мертвые деревья. Повалили и парочку живых, заранее примеченных буков, чтобы дым от костров был выше, а пламя – светлее и сильнее, собрали сосновых, смолистых шишек для ярких, оранжевых искр. Всю ночь должны гореть костры на Самхейм, чтобы было видно в переплетениях ветвей из сумрака Леса, Леса-У-Подножия-Холма. Нечисть оттуда – странный народ, злой, опасный и непонятный – имеет в ночь эту особую, ни с чем не сравнимую силу. И, чтобы отвадить от деревни беду, жгут яркие костры, бросают в них шишки, травы и буковые поленья. Всю ночь вокруг костров, на границе круга света от пламени, снуют, копошатся страшные, нелюдские тени. Так и проводят они ночь своей силы, обманутые ложными кострами, приманенные их теплом, и на рассвете разлетаются совами, разбегаются лисами и клочьями тумана, повисают на деревьях ведовским мхом, и так до следующего года.
«Нам хоть было тепло всю ночь» – устало подумал Грен.
«Пусть мы устали, пусть не смыкали глаз, но кто их смыкал, в такую ночь то?» – разве что неразумные ребятишки. Женщины и дети сидели по холодным каменным деревенским домам, закрыв ставни, и не могли зажечь даже лучины, чтобы не почуяли тепло очага темные лесные обитатели. Мигом примчат они, увидев хоть искру, и тогда – жди беды. Вот и мерзли всю ночь близкие храбрецов, сбившись в тесные кучи на своих топчанах, укрываясь всей одеждой и одеялами, стуча зубами и вздрагивая от каждого шороха до самого рассвета.
Иное дело – старики. Старейшины! У них было свое, отдельное дело. В эту ночь они прикидывали урожай, смекали, сколько стоит свезти к мельнику, сколько продать, сколько оставить на посев… Всю ночь вспыхивали в старом, но все еще крепком амбаре их трубки, на полу мерцали угли костра. Старики не боялись нечисти, лесных тварей, ведь по верху и низу амбарных ворот шли толстые кованные железные полосы, и засовы на воротах тоже были из железа. Не может нечисть коснуться их!
Грен передернул плечами, его бил озноб. Так всегда случалось, когда шел первый снег, его всегда колотило. Но что это? Уже видно деревню, и от нее, по поверхности ровного, чистого снега – следы. Следы в сторону пустыря. Плохо. Плохие следы. Слишком широкие ступни, босые. Оставивший следы волочил ноги, не поднимая их. Рядом широкая полоса, будто тащили что-то вроде мешка, или может… человека! Беда! Со всех ног Грен бросился к маленькой, одиноко стоящей лачуге, лачуге, которой он сам перестелил этим летом соломенную крышу. Лачуге, где ждала его милая Магда.
***
Магда сидела посреди лачуги, прямо на соломенном полу, и качалась из стороны в сторону. Магда была чудной. По ночам ей часто снились странные сны – зеленые, как мшистые камни Холма, или невесомые, как туман, который скользит по его склонам. Магда осторожно спрашивала о таких снах свою тётку, пока была маленькой девочкой, но та делала такое страшное лицо и так сердито бранила её, что Магда стала держать язык за зубами. Легко и ловко Магда собирала орехи и ягоды, удила рыбу лучше любого мальчишки, метала камни точно в цель… Но горшки в ее руках разбивались, ножи ржавели и тупились, ягнята разбегались, и даже самая спокойная старая коза, на которой все деревенские девчонки учились доению, лягала ее ногой. А ведь Магда так любила молоко!
Мать Магды умерла при родах, ее воспитывали дядя и тетя. У тех было трое детей, две девчонки, и худой, болезненный сын, утонувший в реке еще до того, как у него выросли усы. Волосы у Магды были светлые, глаза зеленые, характер нелюдимый, вспыльчивый и угрюмый, а вид растрепанный. Деревенские дети ее сторонились, да и сама она предпочитала бродить по лесу или по долгу сидеть на берегу реки с удочкой, а не игры с куклами, плетение венков или возню в стогах с сеном. У нее не было подруг или близких друзей, и она думала, что так будет всегда, пока однажды, на день середины Лета, Грен – сын дровосека, внук дровосека и сам уже дровосек, не взял ее за руку, не посмотрел ей в глаза и не сказал, что хочет быть с ней до самой смерти. Так и сказал. Странный он… Он знал, что за неё не дадут приданного. Знал, слышал, как злые языки шепчут страшную ее тайну, что девка или порченная, или проклятая, болезная, что ей уже восемнадцать вёсен, а кровь у нее так и не идёт! А смотрел Грен на неё, все равно, будто на чудо, как смотрят на яркую луну или на радугу над полями. На Магду так никто не смотрел, никогда. В тот момент в ней что-то раскрылось, потекло теплом по телу, по спине, по животу, туда, в самый низ…
После окончания страды, когда с полей убрали последние снопы, Грен покрыл соломой старую лачугу на окраине, где складывали раньше ненужные плуги да запасные кузнечные меха, а Магда вымела оттуда весь мусор и развесила под потолком душистых трав и длинные связки с грибами. И стала Грену женой. Пронеслись месяцы, полные счастья. Днем он уходил в лес, рубить дрова, а она хлопотала по дому, плела из соломы циновки, стирала одежду, стряпала…
Приближалась зима, страшный праздник, Самхейм – ночь, в которую Магда не могла сомкнуть глаз. Что-то в эту ночь бурлило в ее душе, в ее крови, бешено билось сердце, она крупно дрожала и заламывала руки, а в груди рождался нелюдской, ни то хрип, ни то вой.
И вот Грен ушел, чтобы всю ночь жечь костры, чтобы защитить всех деревенских, и ее, Магду, от страшных лесных духов, от призраков Холма, а она только и могла, что сидеть на соломенном полу, и подвывать от ужаса. За закрытыми ставнями единственного окна ей чудились шаги, шорохи, скрипы. Было страшно и в это же время волнительно, хотелось выглянуть на улицу, посмотреть, как в ночи горят огни костром Самхейма, представить, как там, напрягая свои сильные руки, бросает в огонь дрова Грен…
И … этот момент в дверь лачуги кто-то громко постучал. От ужаса Магда замерла. Стук не прекращался.
«Вдруг это Грен!» – испуганно пробормотала она.
Мысли заметались в ее голове : «Может, что-то случилось, может… проголодался? Или сломался его топор, и он пришел за заменой!» – а может, он просто заскучал и пришел, чтобы ее увидеть?
Магда быстро нашла в темноте дверь и широко распахнула её. Темно, в небе яркая луна, из-за холма надвигаются тучи, будет снег… А перед дверью никого, кто мог бы стучать. Пусто… Магду пробило мелкой дрожью. Она обернулась, и увидела высокого, бледного незнакомца. Громадная его фигура стояла в пятне лунного света, струящегося сквозь дверь, доставала до стропил, волосы спутанными космами закрывают один глаз, босая, с длинными, ниже колен, руками и нечеловечески огромными кистями. Незнакомец, неясно как проникший за порог – проскочил, видимо, пока она смотрела на небо, бесшумно шагнул ей навстречу. Луна осветила его бледное, страшное лицо. Правый глаз, зеленый, как у неё, был открыт, а второй, прикрытый волосами — плотно зажмурен.
«Прошу простить меня, дитя, я не смог прийти раньше…» — Глухо проскрипел незнакомец.
«Да и тут я, собственно, ненадолго…» — продолжил он.
***
Топ и хлоп, одна нога тут, другая там. Одна рука тут, другая там. Один глаз тут, другой глаз там.
Ни подраться, ни попировать, ни девку не потискать. Мммм, людские девки. Пахнут вкусно, луговой травой да парным молоком, свежими сливками, теплые, мягкие. Сердце съешь – силу обретешь. Силу, чтобы ходить двумя ногами. Силу, чтобы брать двумя руками. Силу… А вот это уже и секрет. Не стоит даже и громко думать о таком, о таком, что ты можешь, чем обладаешь. А то прознает кто из детей богини Домну. Громко думаешь, тайны не сохранишь…
Сумерки спускаются. Не простая ночь. Самхейм. Ночь мертвых. Ночь духов. Топ и хлоп, одна нога тут, и вторая тут. Одна рука тут и другая тут. Один глаз тут, и другой… закрыть, быстрей закрыть его! Вот и хорошо.
А теперь скользим. Ступней от земли сырой не отрывая. Ночь сегодняшняя позволяет бродить, где вздумается, но это не Ши, тут нужно соблюдать правила.
Не подходить к яркому пламени, как бы не хотелось. Заманит, заворожит, до утра простоишь, как истукан и ничего путного не увидишь, не услышишь, не съешь. Беречься каменных кругов, людей в белых одеждах… Да много чего. И искать. Ох, хорошо бы найти, как тогда, заблудшую, невинную.
Как же это было… приятно. Глумливо. Смешать два мира, два потока. Оставить след. Пусть даже и не убить потом, отпустить, а все равно силы много от такого ритуала, это сильная магия – зачать с человеческой женщиной. Интересно, проросло ли семя? Не знаю наверняка. Не вижу. Но ощущаю надежду. Могло и прорасти!
Пустырь. Окраина, огни в переплетении ветвей. Не смотреть, стерпеть, не бежать туда. Левая нога, правая нога, ступни не отрывать. О, лачуга. Окно, не горит ни огонька. Никто не ждет.
Стучу. Стучу.
Шаги! Идет!
Открыта дверь! Не может быть. Не верю. Зеленые глаза. Сияние вокруг. И запах. Мое семя.
Скольжу внутрь, как тень, встаю сзади. Вспоминаю, как говорят люди, втягиваю внутрь себя воздух, чтобы издать нелепые звуки, а сам тянусь, тянусь к ней духом..
Все дрожит, сияет, переливается. Что если смешать еще раз? Два фоморских семени, одно человечье? Что выйдет, какой отпрыск? Интересно, попробовать бы. Интереснее, чем есть сердце. Но сердце тоже вкусное. Дрожь. Дрожь неясности, зыбкости.
Скриплю словами, не до конца понимая их смысл, что-то про то, что не нарочно сюда пришёл, и не задержусь надолго.
Плохо. Её дух сопротивляется, сияние вокруг уплотнилось, стало голубым, холодным. Она отталкивает меня! Тянет руки к поясу, достает… НОЖ!!!! ААААААХХ! Кованное железо! Огонь! Жжется!
Очень плохо, нет выбора. Трачу силы, силы съеденных сердец, почти всё, что есть. Открываю левый глаз. Нож в ее руке дымится, лезвие каплями стекает на пол. Она в растерянности. Хватаю её ладонью за голову, выдуваю из мысли, она обмякает…
Все, теперь уже не до семян. Сердце людское – способ покинуть Ши, нужно резать, вскрывать, забирать, есть… Жертвенные камни. В лесу, недалеко, час пути, но слабый, слишком слабый. Железо плавить сложнее всего. А тащить далеко. Быстрее, пока не наступило утро, пока ночь Самхейма не кончилось, пока две руки, две ноги. Потащил. Левая, правая, волоку за голову, ноги, главное, не отрывать ноги от земли… И голову от её тела, живая, должна быть на камне, живая.
***
Грен бежал трусцой, спокойно, размеренно, топор на плече, изо рта – облачка пара. А внутри кипел от гнева. Когда он увидел, что странные следы ведут от самых дверей его хижины, сразу понял, что случилась беда. А когда увидел ручку ножа, его Магде подарка, на полу, а рядом лужицу блестящего металла, понял, что беда случилась большая. И побежал по следам на снегу. Не особо думая, что будет делать с тем, кто ходит, не поднимая ног. С тем, у кого ступня, как две ступни Грена. Грен просто бежал и думал только о Магде. Успеть бы.
У самых камней Грен нагнал незнакомца. Высокий, выше всех, кого Грен видел. Руки ниже колен.
В руке чудовищный незнакомец держал человека, девушку! Это Магда! Он держал её за голову, будто невесомую тряпичную куклу, без всякого усилия, на вытянутой руке…
Ничего внятного Грен сказать незнакомцу не смог, да и не отличался он многословием, привык бить первым, бить сильно. Широко замахнулся топором, будто дерево срубить собрался. Закричал, как на кабанов, когда те поля топчут, от желудей озверев: «АААААОООЙЙЙ!»
А незнакомец только усмехнулся, отбросил Магду в сторону, на пару шагов, отодвинул космы с лица, открыл левый глаз. Тот полыхнул бледным, будто болотным, огнём, топор в руках у Грена лопнул, на сотни мелких щепок разлетелась рукоять. Грен упал на колени от ужаса и бессильной ярости, руки наткнулись на камень. Не задумываясь, Грен поднял камень, и что есть сил метнул прямо в противника, и попал ему в голову! Незнакомец рассыпался в прах и пепел, даже костей от него не осталось!
Так Грен рассказывал эту историю, когда хмелел и хотел произвести впечатление на соседских ребятишек.
***
Почти донес. Тяжелая. Светает. Лес, это не луг, и не деревня, тут всегда немного ночь, а значит, тут еще Самхейм, тут еще нет рассвета. Тяжелое дыхание, топот как от дикого кабана. Человек, мужчина. Совсем плохо, сил нет. Сердце не вырезать. Спрячусь. Обману его. Встану во весь рост. Отброшу ношу. Сразу легче. Теперь его топор. Отлично, ломать дерево – не железо плавить, кусок улетел далеко ему за спину. Теперь… давай. Бросай камень сюда. Топ-топ, одна нога там, нет, долго. Обращусь в глаз, посажу себя сам, как цветок в почву. Прорасту, через пятьдесят вёсен созрею, накоплю сил. А там и свидимся. Не знаю наверняка, слабо чувствую, но надеждой полнюсь. Сорвёт меня… ваш потомок, людишки глупые. Тогда и поквитаемся. А пока празднуйте победу.
И, обративши глаз свой в семя, фоморское отродье погрузилось в землю, в полувековой сон…