Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

Четыре сезона

Сборник
Сёдзё-конкурс (2021)

 

День, когда на деревьях Каштановой аллеи распускаются листья, местные часто проводят в постели, с кашлем и насморком, ведь неделю назад поспешно скинули тяжелое, теплое — да застудились. Бывает, кто-то годами не видит, как глянцевые почки светлеют, набухают и разворачиваются в крохотные зеленые пятерни, а когда выходит наконец на улицу, вздыхает украдкой: «Ах, как неожиданно пришла весна!»

То ли благодаря юношескому здоровью, то ли потому, что одевался по погоде, предусмотрительно, Стас не простыл: вдыхая свежий запах молодой зелени, он уверенно шагал к дому любимой девушки.

Алиса не знала о том, что любима. Первая сессия пришла неожиданно, и однокурснице Стаса было не до романтики во время беготни по «дурдому» (так называли здание мехмата — в старину, как известно, психушки тоже выкрашивали в желтый цвет). Ему понравилось то, как она порывисто обнимала людей в благодарность за одолженные на полчаса конспекты и методички, и как легко делилась драгоценными ксерокопиями, и как останавливалась посреди коридора, полунадев уже куртку и рукавички, чтобы рассказать другой группе, где проходит экзамен. Стас ценил бескорыстную доброту, потому и запомнил Алису; так-то вечно уставшая, но всё равно энергичная девчонка выглядела ничем не лучше других. Впрочем, после январских каникул он осознал, что оттенки серых ее глаз и русых волос удивительны и не похожи ни на что на свете, а речь мелодичнее даже соляков Джимми Хендрикса.

Пора признаться Алисе. Как-никак он хорош собой, неглуп, да еще музыкант, живет один, а значит — самостоятелен. Стас был скорее поэтичен, чем суеверен, однако в этот момент повсюду видел хорошие приметы: в вешнем воздухе, в прекрасной погоде и даже в том, что живет она через аллею от его дома — в считаных минутах ходьбы.

Кажется, она растерялась, когда увидела его за порогом.

— Кто это там? — послышался старушечий голос из глубины квартиры, слабый, но при этом пронзительный.

— По учебе ко мне! — крикнула в ответ Алиса и добавила тише: — По учебе же? Ну проходи, проходи.

Раньше Стас мечтал иногда, как забежит к ней — на правах парня — без приглашения, чтобы позабавить недавно разученной баркаролой, однако сразу увидел: в этой маленькой, да еще и тесно заставленной комнатушке никак не развернуться с громоздким гитарным чехлом; и тем не менее порадовался, что здесь не было ничего розового, плюшевого и бесстыдно женского — это бы его не смутило, но теперь он узнал про Алису что-то новое.

Проход между старым диваном и креслами, в которые они сели, был очень узким. Стас вдруг остро почувствовал, сколько места занимают его почему-то нескладные и обременительные ноги, а ведь обычно гордился ростом и сложением.

— Чаю будешь? Печенье есть еще, курабье́.

Он растаял. Какая доброта, какое обаяние, и конечно, «курабье» это окажется лучшим в мире десертом; вот только решимость потихоньку убывала, и Стас выдал заготовленную фразу (сердце колотилось так, будто он бежал стометровку и хотел непременно успеть к финишу раньше остальных):

— Алиса, ты мне нравишься.

Она заметно оторопела. Взгляд ее блуждал, словно впервые, по обоям в цветочек и тюлевым занавескам, уголки губ приподнялись в нервной, напряженной и совсем не веселой улыбке, а пальцы мяли подол домашнего платьица.

— Стас, я не могу... — Алиса безотчетно качнула головой в сторону стены, которая отделяла комнаты друг от друга, и шепотом пояснила: — Бабушка тяжело болеет, так что нет ни сил, ни времени.

Воображение Стаса моментально дорисовало нежную родственную заботу, утомительные хлопоты по хозяйству, беготню по аптекам — тут он вспомнил крепкую сиделку, приставленную батей к дяде Саше, и почувствовал ком в горле при мысли о хрупкой девочке, на которую это свалилось. Он заговорил, и говорил долго: что ничего не ждет, будет рядом, готов помочь и посодействовать. Потом спохватился, и чтобы не отрывать ее от дел, распрощался.

Закрыв за ним, Алиса погрустнела, но тут же исполнила что-то похожее на пируэт. Подумать только, заметил ее. Жаль, не получится. Из окна видно, что раскрылись почки — красота. Ничего, конечно, не выйдет. Подарить медиатор: Стас играл как-то раз куском пластиковой карточки… Так безнадежно. Так замечательно.

— Сюда иди! — резкий окрик оторвал ее от печально-радостных мыслей.

Алиса тоже крикнула:

— Погладить собираюсь, это срочно?

— Ладно, гладь, но зайди потом.

Пришлось доставать стальную гладильную доску и снимать полотенца с веревок. Лязг утюга. Пшшш! До чего муторно. Стопка отутюженного росла. С бежевой блузкой с рюшами, которую надевала на последний школьный звонок, провозилась долго: блузка нарядная, а Стас ее еще не видел. Алиса утерла пот рукавом. Сколько не оттягивай, идти придется.

Она вошла к бабушке, привычно поражаясь, как та изменилась за последний год: отощала, даже на вид ожесточилась, а глаза теперь постоянно блестели влагой на лице, похожем на мятый холст.

— Видела я, как уходил кавалер твой. Говорила ж Татьяне, ты не учиться пошла, а мужа подыскивать. Она вкалывает целыми днями, вечерами звонит: «Как моя Лисонька?», а я тебя выгораживаю! Что молчишь? Соседки говорят: «хорошая девочка выросла, поступила в университет», но я-то им рассказываю, что ты за неделю не взяла в руки и веника. Да не так, сперва намочи, неумеха. Дай я сама…

Бабушка держалась за поясницу, охала, но подметала старенький ковер быстро и аккуратно. Алиса потерянно стояла в дверном проеме с совком в руках.

— Семестр провалялась с романами, едва сдала на стипендию. У вас сейчас райская жизнь, ни политэкономии, ни истории КПСС, а нас поболя нагружали, но у меня красный диплом. Как пить дать, не доучишься. Ну иди уже, бестолочь, небось ничего не готово на завтра.

Алиса ушла к себе. Самостоятельная по алгему. А через стену плачет бабушка, то ли от разочарования в ней, то ли от боли (до укола оставалось несколько часов). Нужно написать самостоятельную. Время шло, за окном темнело, и белый экран ноутбука, без единой строчки в открытом файле, слепил ей глаза. Забормотал телевизор, он слегка заглушил бабушкины всхлипывания. Алиса встала и зашла для конспирации в туалет, потом в ванную, будто бы помыть руки, а на самом деле умыться холодной водой и тайком прихватить пачку влажных салфеток: не хотела слышать потом, что они слишком быстро заканчиваются. Когда она снова уселась за стол, потянуло на слезы — пришлось запрокидывать голову назад и часто-часто моргать, а когда не помогло, медленно открывать шумный клапан на пачке и раз за разом смачивать веки.

«хочешь к нам на репетицию?»

От Стаса! Да, поздно, но репетиция — это интересно, у него можно списать, а главное — поймать восхищенный взгляд, ничем не заслуженный, но потому и волнительный. Она написала, что не против.

«выйди из дома в 21.30»

Алиса ощутила ту смесь восторга и тревоги, которую маленькой девочкой переживала вечером тридцать первого декабря: ждет ли ее наутро подарок? может, чуда не произойдет? Однако тут она вспомнила, что после укола бабушка крепко заснет, ключ торчит в скважине, дверные петли после недавнего скандала смазаны маслом. Решено. Обычно в половину десятого Алиса вовсю ворочается, поудобнее устраиваясь на скрипучем диване, но это же «детское время», а сегодня она чувствовала себя как никогда взрослой и независимой.

Она мерзла у подъезда за десять минут до назначенного времени, поспешно одетая в тонкие не по сезону брюки и старомодную шерстяную кофту, которая была ей велика. Аллея при луне и фонарях, казалось, вновь стала февральской, когда ветки были черными, обледенелыми и отбрасывали особенно жуткие тени. Алиса вздрагивала, заслышав шаги или бормотание, и кто знает, чего в этой дрожи было больше, страха или предвкушения.

Вот и Стас! С ним двое: примелькавшийся на мехмате долговязый старшекурсник и незнакомка с короткими кудряшками. Прическа ее напоминала пух одуванчика. Под подъездной лампой Алиса зачарованно рассматривала майки, торчащие из-под распахнутых назло холоду кожаных курток: у Стаса — с надписью Celtic Frost, у девушки — с Летовым, у парня — с Шевчуком.

— Это Денис с третьего курса, бэк-вокалист, он играет на басу, так что музыкантом официально не считается, — начал Стас, но получил от того беззлобный удар в плечо, — а это Юля, наша ритм-гитаристка, факультет техники и современных технологий.

— Толку от тех современных технологий: корпус старый и без ремонта давно. Стас про тебя рассказывал. Алиса, да?

— Чего стоим на холоде, — прервал разговор Стас, тараторя от смущения, — забежим по-быстрому в магазин и вперед, репетировать.

Парни оставили девушек на аллее, под кружком фонарного света, а сами ушли в круглосуточный магазин, размахивая мятыми купюрами и переругиваясь. Алиса стеснялась малознакомых людей, но ночная прогулка придала ей храбрости, и она задала, наверно, глупый вопрос:

— Давно играешь?

Юля ответила с добродушной ухмылочкой:

— В детстве ходила в музыкалку, на фортепьяно, и прям его ненавидела, а перед девятым классом поехала в летний лагерь, ну и знаешь, как это бывает — песни хором, посиделки у костра…

Алиса не знала, но на всякий случай кивнула.

— У вожатой был такой классный голос, что и мне загорелось, но чего нет — того нет. Зато на гитаре выучилась, для ерунды, что у Стаса лабаем, хватает…

— Ром и пепси-кола! — крикнул на всю аллею Денис, бережно прижимая к груди огромный пакет.

— Уговорил меня, чертяка, — подошел к девчонкам и Стас, — шантажировал, что другой алкоголь на кассу не понесет, а я хотел глинтвейн забодяжить.

— Грог свари, — посоветовала Юля, — и паспорт больше не забывай.

— Нечего мой драгоценный ром переводить на ваше горячее пойло!

Алиса радовалась, не вполне понимая, чему. Она скакнула из детства в студенчество, полное бессонных ночей и электрического освещения, совсем недавно, но теперь выяснилось, что там есть не только суета и ответственность, но и влюбленные взгляды, нарушение правил, дружеские перебранки и разговоры о музыке. Она поняла, почему мама мечтательно говорила: «Лисонька, это будет лучшая пора твоей жизни!»

Но когда поймала себя на этих мыслях, устыдилась. Она тут прохлаждается, а бабушка болеет, ничего не готово, и завтра в универ. Алиса застенчиво дернула Стаса за рукав косухи:

— Сделал самостоятельную?

— Дома лежат конспекты этого оболтуса, — тот кивнул на Дениса, — у Назаровой задания с советских времен не менялись.

— Говоришь, оболтус, а конспекты его?..

Она задала вопрос тихо, но Денис услышал и расхохотался:

— На первом курсе я был пай-мальчиком. В очках ходил, представляешь?

— А потом, — не утерпел Стас, — обнаружил ром, бас, контактные линзы и другие извращения… Айда ко мне наконец.

Свое жилье Стас называл «подпольем»: то был подвал с отдельным от общедомового входом, и Алиса замешкалась при виде темной и немного страшной лестницы, но когда после металлического звяканья, скрипа, стука и звонких щелчков каких-то тумблеров из открытой теперь двери замигало разноцветными огоньками, осмелела и спустилась.

Помещение размером с гараж освещалось елочными гирляндами, развешанными на голых стенах из красного кирпича. Моргнув, Алиса рассмотрела среди веселых всполохов серьезную аппаратуру, толстые и тонкие провода на полу, ударную установку и синтезатор у дальней стены да кровать у ближней, на которую музыканты посбрасывали свои кожа́нки.

— До чего здорово! — в этих словах прорвалось детское желание приобщиться к здешнему волшебству. Алисе до ужаса хотелось шуметь, дотрагиваться до барабанов, клавиш и струн, но озвучить эту просьбу мешали и застенчивость, и воспитание.

Стас закрыл за ней дверь и пояснил, явно польщенный:

— Здесь еще батя репетировал, поменял тут проводку, сделал звукоизоляцию.

Он окружил Алису заботой: расчистил место на кровати, повесил кофту на незаметный гвоздик, принес стакан колы с надписью Hard Rock Cafe. Девушка зарделась от удовольствия. Как отблагодарить? Интуиция подсказала, что и Стасу приятно ее внимание, и она полюбопытствовала:

— Твой папа тоже гитарист?

— Да он на чем только не играет, — с тоской ответил Стас, — и бизнесом занимается, и романы крутит — когда успевает?..

Видимо, там отец, без матери, вот как у нее — мать без отца. Может, «батя» его постоянно пилит? Алиса размышляла об этом, пока ребята настраивали инструменты, и даже украдкой вытерла слезу: до чего похожи их обстоятельства!

Громкая, слишком громкая музыка ударила ей по ушам.

Стас не удержался:

— С умным видом берешь неправильные ноты, да, Денис?

Тот оторвал левую руку от ладов бас-гитары и показал Стасу средний палец.

— Завязывайте! — Юля рявкнула на них, и куда мягче растолковала Алисе: — Про басистов куча анекдотов есть. Нормальные анекдоты, смешные даже, но эти двое совсем достали: один дразнится, другой строит из себя дурачка и подыгрывает.

— Ничего я не строю, — делано обиделся Денис.

— А я тебе говорил, — поддел его Стас, — струны меняй, тогда строить нормально будет…

— Рты закрыли оба!

— Но я же вокалист…

— А я подпеваю…

— Да плевать!

Алиса ликовала: в этой компании так легко и уютно, и каждая нота, каждое незамысловатое слово их песен словно выбивали из нее безнадежность. Она было затосковала, чуть ли не по привычке, но тут же выбросила проблемы из головы и вот уже снова притоптывала ногой под музыку.

Спустя час все они подустали. Юля зевала, прислонившись к стене, Денис подливал себе в газировку ром, и только Стас продолжал бить по струнам теперь уже акустической гитары и петь. Песня про Орландину, девицу, которая оказалась дьяволом и погубила героя, рассердила Алису, и она сказала с поразительной горячностью:

— Зачем он гулял в полночь? Зачем к «деве в закоулке» приставал? Сам виноват, что так вышло!

— Каждый парень ищет свою Орландину, Алис, — усмехнулся Стас, открыто любуясь раскрасневшейся однокурсницей.

— Я не ищу, — Денис потряс кружкой, —  вот «всё, что нужно звезде рок-н-ролла».

— Так ты алкаш, а я про нормальных говорил.

Юля встрепенулась:

— Девочки видят в «Орландине» одно, а мальчики — другое, потому что ее сочинил мужик для мужиков.

— А Денис видит третье… эй, полегче!

— Я вот люблю песни, — продолжила Юля, — которые все воспринимают одинаково. Дай сюда гитару.

— На. Только, умоляю, не Летова…

— Ты до него не дорос.

— Так я тебя на полгода старше.

Юля проигнорировала подначку и, аккомпанируя себе, затянула грубо и с вызовом:

— На дороге снег заносит трупы, сдохли под обоями клопы…

— Догорая, крыса скалит зубы, — поддержал Стас, — так и не добравшись до крупы!

— А мы сидим в заваленном сарае, — присоединился поддатый Денис, — есть у нас два ящика винааа…

И хором они грянули:

— Ах она такая-растакая, ядерная зимушка-зима.

Уже на следующем куплете Алиса подпевала. Когда полчаса спустя она кралась в темноте к дивану, прижимая к груди тетрадку по алгему, жалела только о том, что ром так и не попробовала.

Наутро Алиса потирала то и дело виски́, зато замечала запахи и звуки, у кофе три-в-одном появился привкус ванили, а по пути в универ в глаза бросались новые вывески и отремонтированный светофор. Даже дочиста выметенная мостовая будто стала более упругой, так что ботинки по ней почти пружинили.

Дни ее продлились на несколько дополнительных часов, а короткие прогулки через безлюдную аллею наедине со Стасом стали любимой частью суток. Они говорили об учебе, книгах, песнях и стихах. О бабушке Алиса не упоминала: пересказывать придирки, заслуженные и не очень, было больно, а Стас, казалось, понимал и не настаивал. Однажды под поздним ливнем, укрывшись одним зонтом на двоих, они делились сокровенными мечтами: Стас хотел в творчестве превзойти отца, Алиса — «решить все открытые проблемы теории чисел»; и они не смеялись, хотя каждый считал мечту другого чуточку смешной.

В «дурдоме» Стас на парах сидел рядом с Алисой, пропускал ее повсюду вперед, не позволял носить ничего тяжелее тетрадки. Однокурсники пообсуждали это пару дней да затихли, иногда лишь беззлобно называли Алису прекрасной дамой, а Стаса рыцарем — она при этом краснела, он оставался невозмутим.

Больше всего Алиса хотела быть полезной. У группы Стаса не было ударника или перкуссиониста, так что на пальцах ее появились мозоли от барабанных палочек, ребро правой ладони было отбито о бонго, а основание левой — о тамбурин. В перерывах между лекциями она читала «Ударные инструменты для чайников». Алиса кивала Денису, когда видела его у деканата, тот дурашливо кланялся в ответ и предлагал слинять с пар, «потому что ритм-секция должна держаться вместе». Она не считала себя музыкантом, едва умела поддерживать простенький ритм и не могла сделать ни единой сбивки, но эта шутка каждый раз ее подбадривала, как и то, что на день рождения она получила в подарок сразу три комплекта палочек: толстые, из прочного карбона, с автографом какого-то известного барабанщика-металлиста презентовал Стас, тонкие и легкие, джазовые — Юля, а рабочие лошадки (средние по толщине, с нейлоновыми наконечниками) — Денис.

Страх сопутствовал радости. С каждой репетицией Алиса всё больше боялась, что рано или поздно попадется на вечерних вылазках, и всё сильнее вжимала голову в плечи от упреков бабушки и бабушкиных подруг.

* * *

В мае Стас заметил неладное. Зачастую после пар Алиса подолгу сидела в столовой с ноутбуком, чипсами и баночкой фанты, будто, несмотря на обилие дел, нарочно медлила и не хотела возвращаться домой, но в тот день задержался и Стас, и они впервые шли от универа вместе.

— Не надо меня провожать: не хочу, чтоб соседи увидели, — неловко попросила девушка.

— Мы однокурсники и живем неподалеку — что такого?

Алиса не нашла чем возразить.

Две пожилые женщины с лавочки во дворе и впрямь ее окликнули. Алиса изобразила лицом и жестами что-то вроде «простите-пожалуйста-очень-спешу», выдернула свою сумку у Стаса, махнула ему на прощание и побежала к себе.

Он приподнял брови. Ни разу прежде она не отказывала никому в просьбе, никогда не избегала разговора — что это с ней?

— Молодой человек! — женщины подзывали и его.

Стас с готовностью подошел и обаятельно улыбнулся. Станислав. Ага, вместе учатся. Нет, они не пара. Скоро сессия, Алиса много готовится и сильно устает. Живет он во-он в том доме, наискосок, за аллеей — да, район замечательный.

Подсмотренным у отца движением Стас убрал волосы со лба, чем, похоже, окончательно покорил милых старушек. Наверно, Алиса просто перенервничала из-за экзаменов.

…Конец июня означал для Юли и Алисы не только долгожданную праздность и особо вкусное в жару мороженое, но и прогулку по магазинам за обувью по сезону. Алисе приглянулись золотистые босоножки, и она размышляла о том, стоят ли они половину ее стипендии и быстро ли с них облупится краска, Юля же перебирала пару за парой — искала что-то экстравагантное:

— Наши дурни видят меня сплошняком в кроссовках и джинсах — то-то они охренеют! На днюху надену голубой сарафан. Под него и хочу обновку: каблуки, но не совсем ноголомки.

— Тебе… Стас нравится? — Алиса догадалась, что движет подругой, и еще до ответа испытала смешанные чувства: ревность, стыд за эту ревность, надежду на то, что Стас по-прежнему влюблен, и что-то трудноуловимое — как будто бурный поток несет ее на скалы.

— Нет, Денис.

Алиса опешила:

— Он же… — выразительное помахивание вверх-вниз обеими руками означало сразу «жердина», «балбес», «алкоголик» и даже «басист».

— Ну, так вышло. А про эти что думаешь?

— Ноги моментально натрешь. Он в курсе?

— Бутылки Дениску так и так интересуют больше девчонок, так что без разницы. Давай лучше о твоих делах: когда уже разберешься в себе?

— Ты о чем? — не поняла Алиса.

— О босоножках отложенных. Бери, если упустишь — пожалеешь.

* * *

Ветер раскачивал здоровенные лапы каштанов, но ветви росли густо, потому на скамейки под ними и среди июльского дня не падали солнечные лучи. Стас отстраненно заметил, что в этой полутени, куда они с Алисой присели в поисках прохлады, рядом со светлыми пятнами, которые мечутся туда и сюда посреди мостовой, цвета кажутся сочными, насыщенными и оттого словно бы ненастоящими: и недавно покрашенные доски скамьи, и румянец на щеках девушки, и позолота на ее сандалиях.

— Споем «Орландину»! — предложила Алиса.

Стас укоризненно покачал головой:

— Это мы и в «подполье» могли, — он осторожно прихлопнул комара, который присел на ее предплечье, — вышли же не за баловством, а проветриться. Ты раньше пила?

— Только на новый год, шампанское. Ладно тебе, Стас, мы ведь и сессию сдали, и у Юльки сегодня праздник…

— Вот именно: давай вернемся к ним, а то она там заскучает с Денисом.

Алиса хихикнула:

— Сперва «Орландину» — и чур, я Люцифер!

Стас запел вполголоса, нехотя, но быстро заразился ее энтузиазмом. Алиса сперва жеманничала, изображая прекрасную возлюбленную, потом угрожающе размахивала воображаемыми когтями, едва сдерживая смех.

— «Так завопил он и вонзил свой зуб, в мой бедный лоб свой древний медный зуб…»

Алиса, в соответствии с демонической ролью, обхватила Стаса руками и закончила:

— «Сам сатана»!

Тот повторил за ней, млея в объятьях:

— Сам сатана…

Всё-таки она очаровательна.

…Никудышная из нее интриганка. Юля так и не призналась Денису, да и Стас понял, что домашнее вино она попросту стащила с антресолей, и смотрел на нее неодобрительно.

— Алиса!

Она вздрогнула: если бабушка зовет ее по имени, а не «иди сюда» или «эй ты», разговор будет тягостным. Неужели обнаружила пропажу? Там ведь десятки трехлитровых баллонов стоят, никто их не пьет, а она взяла один.

— Только вернулась с гулек? И не стыдно тебе? По дому, что ли, заняться нечем?

Алиса не выдержала. С каждым услышанным словом всё меньше оставалось сочувствия к больной женщине, впервые ее не мучила совесть за злость, и она выкрикнула, с трудом разжимая зубы:

— У меня каникулы! Пара часов с друзьями… Я ненавижу тебя, — и, опав на пол, сорвалась на плач и повторила, — я тебя ненавижу…

Страх из-за того, что теперь будет, снова злость, раскаяние.

Неожиданно мягко бабушка попросила:

— Принеси настойку пустырника.

Раскаяние победило. Алиса набрала чашку воды на кухне, взяла из шкафчика, отведенного под лекарства, нужный флакон, и накапала, наверное, лишнего.

— А теперь присядь и выпей.

Она удивилась, но послушалась.

— Лисонька, бедная ты сиротка. Так похожа на отца своего, те же глаза. Я добра тебе хочу, сердце кровью обливается: я помру — кто за тобой присмотрит?

Алиса слушала сперва недоверчиво, и только когда морщинистая рука бабули коснулась ее руки, вспомнила, как та зимними вечерами заваривала липовый чай с чабрецом и давала ей облизать мисочку из-под заварного крема, когда готовила «наполеон». На этом хорошие воспоминания кончились (бабуля и до болезни была тяжелым человеком), но их хватило, чтобы в душе заново проросла жалость:

— Прости. Прости меня…

Если пролито достаточно слез, в голливудских фильмах и старых романах герои меняются как по волшебству и никогда не повторяют прежних ошибок, но то ли Алиса мало плакала, то ли жизнь оказалась сложнее развлечения на пару часов — бабуля оставалась (справедливо? несправедливо ли?) раздражительной и требовательной. И всё же когда Стас уехал с отцом за рубеж до осени, а репетиции прекратились, память об этом вечере помогала Алисе не впасть в уныние.

* * *

Стас услышал шелест ткани за спиной, ощутил на груди девичьи запястья и почувствовал запах цветочного мыла и ванилина — так Алиса встретила его у «дурдома» в первый учебный день.

— Стасик, послушай меня. Я теперь одна живу, прямо как ты, представляешь? После похорон столько из дома выбросили… Меня, кстати, взяли в музыкалку, и на вступительных хвалили. А еще… Таська! Тасенька! Мы можем быть вместе. Ты рад? Хорошо ведь? Не только на парах и репетициях будем видеться.

Стас не любил говорить о том, что его мать умерла при родах — он не хотел показаться слабым, но как грустно рисовать в школе открытки на восьмое марта и никому не дарить, до чего тоскливо смотреть, как добры матери к детям в кино и книжках! Ему было очевидно, что смерть близкого человека — большое горе, после такого положено плакать и скорбеть.

Он аккуратно разжал объятья и сказал как будто ровным тоном:

— Твоя бабушка…

Может, Алиса не до конца осознала потерю, может, это совсем недавно произошло?

Она спохватилась:

— Да, в начале августа.

Неужели перед ним та же девчонка, которую он считал искренной, отзывчивой и щедрой? Волосы ее не потускнели, глаза все так же хороши, и лишь неуместная, неприличная радость портит впечатление.

— Тебе что, ее не жаль? — Стас надеялся, что Алиса его разубедит. Есть ведь простое объяснение?

Она сглотнула, покраснела, отвела глаза. Но ведь сейчас она скажет ему торопливо, что он всё неправильно понял.

Сейчас.

Вот сейчас.

Стас не мог поверить в то, что она не возразила.

— Ты так изменилась, Алис. Совсем не та девушка, в которую я влюбился. Я от тебя не ожидал…

Едва он это произнес, пожалел: вышло так глупо, пошло, банально, прямиком из скверного сериала. Стас чуть было не передернул плечами, будто услышал себя на записи. Но тут он заметил, как упрямо Алиса поджала губы: лучшего она не заслуживает! Вот тебе и на, ей до сих не стыдно — и полный ощущением правоты, Стас отвернулся от нее и зашагал к факультету.

…Алиса непонимающе смотрела Стасу вслед. «Изменилась». Ей хочется жить и радоваться, что с того? «Не та девушка». Не хотелось лицемерить. Разве она такая ужасная? «Не ожидал». Рассказать бы всё, объясниться, да горло сжимается. Как о чем-то жалеть, когда и ей стало легче, и даже бабушка перестала страдать?

— Стукачам — мое почтение!

Она вздрогнула: не заметила Дениса. Алиса некстати подумала, что Стас не захочет теперь видеть ее в своей группе, в «подполье», среди друзей.

— Привет, но я уже, наверно, не «стукач»: мы поругались со Стасом.

— Чушь не пори, — парень был совершенно спокоен. — Как поругались, так и помиритесь.

— Денис… а давай уйдем с пар? Я одна живу, и у меня полно того вина, домашнего.

— Ну, мне не нужно предлагать дважды!

— И не собиралась…

Каштаны обычно цветут в мае, однако лето выдалось засушливым, так что часть их пожелтела, а часть выпустила белые свечи во второй раз. Собирались тучи; голуби что-то выискивали в жухлой траве у стволов, но разлетелись, стоило подняться ветру.

Алиса задернула шторки на кухне: зачем смотреть в окно, когда к ней, впервые на ее памяти, придет званый гость? Хватит предаваться меланхолии. Может, на душе станет легче, если выпить немного вина и расспросить Дениса про гимнастику для пальцев.

Она смахнула крошки с кухонного стола и пошла в ту, другую комнату, которую называла в уме «не своей». Алиса поправила покрывало на когда-то бабушкиной кровати. Сколько понадобится веселья, разговоров с друзьями, шумных дней рождения (денискин скоро, в октябре), чтобы это место стало домом не на словах, а по-настоящему?

Трель дверного звонка. Не надо вздрагивать: то не соседки к бабушке, а Денис принес из магазина приправы на глинтвейн, апельсины и первые осенние яблоки. Едва Алиса открыла, он ввалился в прихожую, притащив на берцах грязь, а на куртке и влажных волосах запах дождевых капель, и загорланил:

— Ну-ка мечи стаканы на стол, ну-ка мечи стаканы на стол, ну-ка мечи стаканы на стол и прочую посуду…

И она подхватила, отбивая ритм ладонью по стене:

— Мне говорят, что пить нельзя, мне говорят, что пить нельзя, мне говорят, что пить нельзя, а я говорю, что буду!