Все произведения
Настройки
20

Анонимный автор

Комиссар

Сборник
Последний конкурс (2025)

 Вятские земли лежали перед его взором, сам то он был с соседней губернии, Чебоксарского уезда… здесь же перед ним раскинулись зеленые невысокие холмы, густо поросшие лесом, довольно необычно, Василий привык к равнинам, с небольшим количеством деревьев.

С началом гражданской войны, его жизнь кардинально поменялась. И в свои 30 лет, его назначили комиссаром.  Он подъезжал к небольшой захудалой деревеньке со странным название Поросино. Василий вошел в небольшое поселение к полудню. С ним было двое помощников. Которых ему выделили, Дмитрий, смышленный и шустрый солдат, примерно его годов, и совсем молодой простой деревенский парнишка Петька.

Василий знал что местные крестьяне ему не доверяют, но вместе с этим он понимал что они его и побаиваются.

 Дорога раскисла после ночного дождя, лошадь шла тяжело, и всё же первое, что он отметил, тишина. Довольно необычно для русской деревни.

Тут же колодца его встретил староста: сухой, сутулый мужик. Вел он себя растеряно и тревожно

— Вы… комиссар Василий? — спросил он, как будто не верил, что человек в кожаной тужурке и с молодым лицом — действительно власть.

— Да, я — ответил Василий. — Говорили, у вас тут происшествие. Меня направили к вам из центра.

Староста тяжело выдохнул и кивнул в сторону крайней избы, возле которой теснились несколько женщин.

— Там нашли. Девку нашу… Агафью. Сосватана была ведь вот только, свадьбу через две недели ждали… Да вы сами посмотрите.

Василий спешился и направился за старостой. Женщины расступались они причитали и крестились.

Агафья лежала не так, как лежат убитые. Она будто была брошена. Брошена с такой силой, что тело перекрутило, а голова почти повернулась к земле, как у сломанной тряпичной куклы.

Платье на ней было разодрано до пояса. Не ножом  это было понятно сразу. Ткань была разорвана рваными, неровными движениями, с прожилками оборванных нитей, как будто её хватали за грудь, за плечи, за живот, и тянули в разные стороны. Местами пальцы  или когти?  будто входили так глубоко, что ткань прорезалась до самой кожи.

Живот её был вспорот  но не разрезан, а словно выломан изнутри. Рёбра с правой стороны расходились, как расколотые прутья, торчали наружу, белые, гладкие, начисто обглоданные с краёв. Одна из костей была переломана и вытянута вбок.

Голова почти касалась спины. На коже остались круглые, глубокие вмятины, как от захвата человеческой ладонью… но слишком крупной. Или слишком сильной?

И при всём  вокруг были следы. Ни то звериной лапы, ни то чего еще похуже…

Женщины тихо всхлипывали позади, но одна из них не плакала она выла. Василий сразу понял это мать Агафьи стояла на коленях в грязи, не обращая внимания ни на холод, ни на людей. Она держала край девичьего подола, словно думала накрыть тело, защитить, вернуть как было, но ткань скользила из её пальцев, пропитанных кровью.

— Гори ты огнём, кто ж тебя так… кто ж тебя, родимая моя… — шептала она, раскачиваясь, словно собираясь обнять мёртвую дочь, но боясь прикоснуться.

Она не смотрела ни на Василия, ни на старосту, ни на небо. Только на лицо Агафьи на то, что от него осталось. И стон её был не человеческий, а звериный.

Староста стоял чуть поодаль, и хотя глаза его были красные, на лице появилась тень кривой, ледяной усмешки.

— Вот она, новая жизнь, — сказал он тихо, но так, чтобы услышали. — Война, красные, власть… а от нечисти, значится, защиту где нам брать? Или это у вас в ваших новых революционных писаниях не написано?

Василий резко повернулся к нему, чувствуя, как внутри поднимается холодная злость.

— Помолчали бы вы, — тихо сказал он. — Не время.

— А когда ж ему быть, вашему времени? — не отступал староста. — Пока мы тут баб наших собираем по кускам, вы всё порядок обещаете. Порядок! — Он выплюнул слово, как косточку. — При старой власти такого не было.
Он добавил уже почти шёпотом, но ядовито:
— Видать, враг у вас тот же, что и у нас, только вы его всё ищете да ищете…

Василий смотрел на него сдержанно, но внутри уже сделал отметку: староста явно против новой власти советов. Может, просто трусливый. Может, злобный. А может, связной с белыми. Сейчас, в этих местах, такое частое дело, что удивляться нечему.

Но вслух он сказал спокойно:

— Разговоры оставьте. Будет вам защита. Я во всём разберусь.

Староста хмыкнул, будто сомневался во всём — и в словах, и в самом Василие.

Мать Агафьи вдруг поднялась. Медленно, покачиваясь, как пьяная или ослепшая.

— Найдите, — сказала она тихо. — Найдите того, кто это сделал.
Потом её голос сорвался:
— Хоть сам чёрт — а вы его найдите! Вы ж власть! Вы ж сильные! Вы ж… обещали!

Слова эти ударили по Василию сильнее, чем ехидство старосты. Потому что в них не было злобы, только отчаяние.

Он кивнул.

— Найду.

Но что то ему подсказывало, что тень, пришедшая в Поросино, не боится ни войны, ни власти, ни людей.

Комиссар поднялся, вытер ладони о полы шинели, чтобы унять дрожь, что прокатилась по пальцам. Все таки такое ужасно изуродаванное тело молодой девицы он видел впервые. Хоть и не раз бывал в боях с белыми.

 Василий оглядел женщин, потом мужчин, что столпились чуть в стороне. Лица каменные, закрытые. Так смотрят на чужака.

— Ладно, — сказал он. — Всех, кто видел Агафью вчера вечером, соберите у избы старосты. Сейчас же.

Староста хмыкнул, но вслух возражать не стал. Василию не нравился староста.

У избы старосты собрались человек восемь. Мужики мяли шапки, а бабы стояли поодаль и перешептывались.

Василий сразу почувствовал что они чего то, боятся.
Но боятся не его.

Он начал спокойно:

— Говорите по порядку. Кто видел её живой последним?

Выступил вперёд долговязый мужик с глубоко посаженными глазами.

— Я видел. Вечером воду несла с колодца. Сумерки уж были... но ничего такого. Весёлая шла, да и вроде песенку себе мурлыкала.

— Дальше? — спросил Василий.

Мужик замялся.

— Дальше… ну… после темно стало. Не видал.

Позади кто-то фыркнул.

— Конечно не видал. Кто ж в лес на ночь глядя сунется? Там ж уже год как… сам знаешь кто бродит.

Василий поднял бровь.

— Кто?

Повисла тишина.

Наконец старуха своим беззубым ртом выплюнула:

— Нечистый. Кто ж ещё?

— ХА! Что это за Бабкины сказки? — отозвался помошник Петька,  — Это белые лазутчиков пускают. Или те, что в лес ушли, чтоб реквизиции не платить.

Он бросил быстрый взгляд на своего Комиссара, оценивая реакцию.

Василий неторопясь ответил:

— погоди ты Петька, давай местных выслушаем! — второй помошник Дмитрий, стоял и молча прислушивался к местным, наблюдая их реакцию.

Надо будет обязательно переговорить с дмитрием, он парень умный и грамоте научен, Петька прост в этом плане. Подумал Василий.

Крестьяне переглянулись. Видно было, что не верят они ни в какого человека.

И тут староста снова выступил вперёд, с той же едкой ухмылкой:

— Зверь, говоришь? Человек? — Он цыкнул. — Ты посмотри, комиссар. Там, где тело нашли. Следы видел? такие, что сапогом не ступишь. И лапой не ступишь.

Он говорил громко, чтоб всем слышно было.

— Скажут вам люди, что и раньше тут… — он сделал вид, что подбирает слово, — чудилось. Ещё при царе. Но тогда хоть пришлые не совались к нам учить жизни. А теперь вот и нечисть распоясалась. Время-то какое? Конец света…

— Помолчи, Степан, — бросил кто-то.

— А чего молчать? — староста расправил плечи. — У вас война, у вас революция… а у нас сено косить да детей хоронить!

Василий почувствовал, как напряжение в воздухе становится густым. Допрос превращался в политическое выступление.

Он поднял руку.

— Хватит.
Голос его прозвучал так резко, что замолчала вся толпа.

Он посмотрел на каждого по очереди:

— Я пришёл не за вашими сказками. Я пришёл за правдой. Вы хотите защиту, вы её получите. Но для этого вы скажете всё, что знаете.

Тишина снова.

И тут одна женщина, молодая, с бледным лицом, решилась:

— Я… я слышала ночью… крик. Не человеческий. Протяжный такой… аж под утро. Из-за леса. А собаки… ни одна не тявкнула. Ни одна!

Мужики опустили глаза. Один из них  перекрестился тайком.

Староста сплюнул:

— Вот такие у нас дела, комиссар. Лес будит, зверь ходит, народ мрёт… А вы разбирайтесь. Власть ведь новая.

Он сказал это почти доброжелательно, но в голосе слышалась злая усмешка, что Василий понял: это человек может в любую минуту перейти к белым, если ещё не перешёл.

Когда допросы закончились, Василий приказал:

— Степан, давайте пройдемся еще раз к месту. Где нашли. Осмотрим следы получше.

Староста фыркнул, но пошёл. Толпа нехотя зашевелилась следом, как стадо.

Тело Агафьи уже унесли.

Мокрая трава была смята в широком полукруге — будто кто-то огромный присел на корточки или навалился всем телом.

Василий присел. Провёл пальцами по отпечатку на размятой земле.

Это не лапа.
И не сапог.

След был длинный, вытянутый, как у босой ноги… но пальцы, заканчивались неровными впадинами, будто там были когти. Или кости. Глубина вдавливания была странной: одна сторона углублена сильнее, как будто «нога» была перекручена.

Петька присвистнул.

— Да это… это кто ж так ступать может?

Дмитрий наклонился, присмотрелся, потом выпрямился, вытирая ладони о галифе.

— Не человек. Но и не зверь. И даже не белые Петька. Зверь бы лапой давил, а тут… похоже, будто кость наружу вывернута. Или… — он замолчал и нахмурился. — Или ступня не человеческая вовсе. Длиннее будто бы.

Староста криво улыбнулся:

— Ну что, комиссар? Видел таких зверей?

Петька вдруг вздрогнул:

— Слышите?

Все замерли.

Где-то далеко, из чащи, прокатился звук. Не стон. Не рык. И не вой.

Что-то среднее.
Сильное.
Низкое.
Длинное.

Староста быстро перекрестился.

Крестьяне начали пятиться.

Василий встал.

— Так, — сказал он тихо. — На сегодня хватит. Все по домам. Двери запереть. Детей не выпускать.

— А вы? — спросил кто-то.

— Я? — Василий натянул перчатку. — Пойду лес осмотрю.

Толпа загудела.
Петька побледнел.
Дмитрий шагнул вперёд:

— Василий Иванович, одному туда нельзя.

Василий посмотрел в сторону леса. Тени между стволами были слишком густыми. Ненормально густыми.

— Тогда пойдём втроём, — сказал он. — Но пойдём.

И впервые за весь день староста, криво ухмылявшийся, перестал улыбаться.

Василий шёл первым.
Под сапогами хлюпала земля, ночь ещё не высохла. Лес стоял сырым и тёмным.

Петька держался ближе к Дмитрию, вертел головой, хватая взглядом каждую тень.

— Тише, — бросил Василий. — Слышите?

Лес был слишком тих. Ни птицы. Ни мыши. Только редкие капли падали с листвы, будто что-то наверху дышало.

Они углубились, и Василий заметил первое:
сломанная берёза. Молодая, гибкая, но перелом чистый и свежий.

Дальше уже были следы. Те же расплющенные ступни с вывернутыми пальцами. Теперь глубже. Тяжелей.

— Оно ходит на двух, — пробормотал Дмитрий. — Зверь бы на четырёх шёл…

Петька открыл рот, чтобы что-то сказать — и тут раздался звук.

Треск.
Глухой, влажный.
Словно кто-то ломал сырые кости.

Трое мгновенно пригнулись, нацелив винтовки. Василий поднял кулак.

Слева, между ельниками, чёрная тень, похожая на согнувшегося человека, медленно двинулась на них.

— Стой, — шепнул Василий. Он сделал знак: обойти справа.

Они шагнули.

Тень замерла.

Василий выпрямился, вскинул винтовку и крикнул:

— Стоять! От Советской власти не уйдёш—

Он не договорил.

Тень взвилась вверх.
Буквально взлетела. Из-за стволов вырвалось что-то огромное, голое, ободранное. Ком мышц, сухожилий и грязной кожи. Человеческое и нечеловеческое одновременно.

Голова… была когда-то человеческой, но вытянута. Челюсть разорвана в сторону, висит на жиле. Глаза… два, но одно ниже другого. И оба светились мокрой собачьей жёлтизной.

Оно рвануло прямо на Василия.

Выстрел.
Мимо — зверь ушёл вбок рывком, невозможным для такой туши. Он ударил Петьку лапой ил нет, рукой или нет, тем, что было когда-то рукой, но выросло в нечто шире и длиннее.

Петька полетел в кусты, даже крикнуть не успев.

Дмитрий закричал и дал из винтовки, пули вонзались в мясо, зверя задёргало, но он не падал.

Василий перезарядил винтовку, но понял: зверь уже не глядит ни на него, ни на Дмитрия.

Он слушает.
Вой. Издалека.
Трубный, звериный.

Из глубины леса отвечал кто-то ещё.

Зверь повернул голову, словно прислушиваясь… и исчез в темноте. Просто скрылся, как будто растворился в сыром воздухе.

Василий стоял, тяжело дыша, чувствуя, как дрожат руки.

— Петька! — крикнул Дмитрий.

Они бросились к кустам.

Парень был жив. Весь в глине, кровь из носа, но глаза открыты.

— Оно… оно человека не ест, — прошептал он. — Оно… играет.

Василий поднялся и посмотрел в сторону, куда ушёл зверь.

Где-то там снова прошёл низкий вой.

— Уходим, — сказал он. — Быстро. Пока оно не вернулось с другими.

Они только вышли на опушку, когда послышался торопливый стук копыт. Из за горизонта вынырнул гонец это был красноармеец на взмыленной лошади.

— Товарищ комиссар! — крикнул он, ещё не остановившись. — Немедленно отбыть! Приказ сверху!
— Что случилось? — Василий шагнул вперёд.
— Белые рвут линию! Уже в двух верстах. Если не уйдёте сейчас… — Гонец запнулся. — Приказ жёсткий. Без задержек.

Он протянул бумагу. На ней — коротко, без объяснений: уходить немедленно, опасность окружения, никаких самовольных задержек.

Гонец не ждал ответа. Развернул лошадь и исчез так же резко, как появился.

Василий долго держал бумагу, чувствуя, как холод от неё проникает в пальцы. В голове стучало: «Уходить. Сейчас. Немедленно.»

Но перед глазами стояла не линия фронта и не бой.
Перед глазами стояло Поросино.
И тело Агафьи.
И лица крестьянина, что говорил о нечисти.
И старосты с его ядовитой усмешкой.
И матери девицы с её тихим, смертным голосом:

Он посмотрел на Дмитрия и Петькой. Василий готовился объявить приказ.

Староста вышел первым, хитро щурясь:

— А-а… так и есть. Новая власть быстро сдаётся. Только нос сунула, и уж обратно, к своим начальничкам.
Он говорил так, что слышали все.

Василий не нашёл слов, чтобы ответить. Они и не имели бы значения.

Петька смотрел в сторону, стыдясь.

Мать Агафьи вышла на крыльцо. Лицо её было белее тумана.

— Уходите… — сказала она тихо. — Уходите, раз велено. Только знайте: он придёт ещё. Он не насытился.
Она шагнула ближе и еле слышно.
— И никому вы тут не нужны, ни красные, ни белые. Ни вы нам, ни мы вам. Каждая власть проходит. А он… останется.

Слова эти упали на Василия, как последний приговор.

Он сел на лошадь. Деревня смотрела на него, как на человека, который пришёл, обещал помочь, и уходит так же пусто, как и пришёл.

«Я бросаю их…»
Мысль эта жгла, точно уголь.
«Приказ… но отговорка ли это?»
«Если бы была ещё ночь в запасе?»
«Если бы белые не поджимали?»

Но ответы были пустыми.

Лошадь повела его к дороге, прочь от Поросина.

Василий уезжал, чувствуя, что не просто покидает место преступления.
Он бросает целый мир, в котором уже не власть решает, кто прав, а кто виноват,
а страх.